ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я учитель английского в Лисбонской школе. Жизнь моя была тихой и размеренной: сочинения, ученики, бывшая жена, которая считала меня эмоциональным пнем. Так и текла бы она дальше, если бы в один из последних дней учебного года мне не позвонил Эл — старик, державший закусочную, куда я ходил годами. За сутки он превратился из крепкого пятидесятилетнего мужика в дряхлого старика с раком легких. Он похудел на сорок фунтов, поседел и потерял зубы. А потом повел меня на склад за кухней и сказал, что там есть кое-что, что нужно «пережить». Дверь открылась — и мир, каким я его знал, закончился.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Это было вскоре после того, как Кристи возвратилась из реабилитационного центра, и думаю, если тогда я и имел что-то в уме, то только надежду, что, возвратившись домой, увижу ее трезвой (так и случилось; своей трезвости она была верна лучше, чем своему мужу). Помню, у меня немного болела голова, и я тер себе виски, как это делаешь, когда стараешься предотвратить легкое раздражение, чтобы оно не превратилось в большое. Помню, я подумал:еще три сочинения, только три, и я смогу, наконец-то, уйти отсюда. Смогу отправиться домой, заварю себе большую чашку растворимого какао и погружусь в новый роман Джона Ирвинга[6], подальше от этих искренних, но топорно сшитых текстов, которые откликаются молоточками в моей голове.

Не прозвучало ни скрипок, ни предупредительных колокольчиков, ни одного ощущения, что моя скромная жизнь должна измениться, когда я взял из пачки и положил перед собой сочинение, написанное уборщиком. Но мы же никогда этого не знаем, разве не так? Монетка жизни оборачивается мельком.

Он писал дешевой шариковой ручкой, которая во многих местах запятнала все его пять страниц. Почерк у него был корявый, но, тем не менее, разборчивый, и нажимал он, похоже, довольно сильно, так как слова его были буквально врезаны в листы дешевой тетради; если бы я закрыл глаза и пробежался подушками пальцев по тем изрытым страницам, это было бы похоже на чтение шрифта Брайля. И еще он оставлял такой небольшой завиток, словно кудряшка, в конце каждой строчной буквыу . Я помню это во всех деталях.

Я также помню, как начиналось его сочинение. Я помню его слово в слово.

Тогда был не день а было под ночь. И ночь которая изменила мою жизнь была ночью когда мой отец убил мою мать и двух моих братьев а меня очень поранил. Он поранил мою сестру тоже и так сильно шо она запала в кому. Через три года она умерла так и не проснувшись. Ее имя было Эллен и я очень ее любил. Она любила собирать цветы и ставить их в вазы.

На половине первой страницы мне начало щипать глаза, и я отложил мою верную красную ручку. Это случилось, когда я дошел до того места, где он заполз под кровать и кровь заливала ему глаза (она также забегала мне в горло, и вкус был ужасный), вот тогда я уже начал плакать — Кристи могла бы гордиться мной. Так я и читал до самого конца, не делая ни одной пометки, только вытирая себе глаза, чтобы слезы не капали на страницы, которые очевидно стоили ему очень больших усилий. Думал ли я, что он более отсталый, чем остальные ученики, что он только на полшага опережает тех, кого по обыкновению называют «неспособными к образованию»? Но, ради Бога, для этого была причина, разве нет? И для его хромоты тоже. Это настоящее чудо, что он тогда вообще остался живым. А он остался.