И что, к примеру, знаменитый Чугуевский казачий, а потом уланский полк наполовину будет сформирован в восемнадцатом веке как раз из калмыков, второй частью из городовых казаков бывшей засечной черты. Дело, что и говорить, стратегического значения! И тут обмишулиться никак нельзя. Значит, будем действовать решительно и грамотно.
Потому переговоры с послами дербетского владыки я завершил вполне успешно, убедив их вписаться в предстоящую военную компанию. Ну а чтобы они не начудили по дороге и для пущей надежности и постоянной связи отправил с ними все того же дьяка Куницына с несколькими подручными, коих можно будет зарядить гонцами к моему августейшему величеству.
Причем, долго ждать не пришлось. Калмыки еще не уехали, когда в Воронеж один за другим примчались вестники. Первым прибыл показавшийся мне смутно знакомым худой костистый человек с подпаленной бородой, прибывший из Азова с грамотой от атамана Родилова и отпиской Федьки Панина. Увидев меня, он соскочил с порядком заморенного коня и, едва сумев поклониться, прохрипел:
— Допусти до своей царской милости, государь.
— Кто таков? — держа руку на эфесе корабелы подозрительно спросил Михальский.
— Казак.
— Вижу, что не кобель!
— Послание у меня к царю, от всего Донского воинства, — протянул он сумку с зашитыми в нем цидулками.
— Откуда меня знаешь? — спросил я, пока доставали письма.
— Приходилось видать.
— С Зимней станицей приезжал?
— Вроде того, — скривил губы в кривой усмешке донец.
— Погоди-ка, — пригляделся я к нему. — А ты, часом, у Заруцкого в ватаге не был?
— Все-то ты помнишь, государь. Верно, встречались мы с тобой недалече от этих мест, когда ты со своими ратниками его с Маринкой имал.
— Как же ты уцелел тогда?
— Утек, — пожал плечами казачина.
В этот момент, выполнявший обязанности секретаря Анцыферов, распечатал-таки письма и подал их мне. Бегло пробежав оба, я пытливо посмотрел на гонца.
— Большое ли воинство прислал против вас султан Осман?
— Не малое, государь, — кивнул тот. — Хотя, мы большего ожидали. Но если ты на помощь не придешь, так нам по нашему сиротству и того станет.
— Что просишь за службу?
— Я человек вольный и тебе не служу. Однако если пожалуешь меня саблей острой, да конем добрым, отказываться не стану, ибо поиздержался, покуда сюда добирался. А мне еще назад возвращаться.
— Пойдешь с турками биться?
— Конечно, пойду. Хоть и ведают все на Тихом Дону, что для Москвы мы хуже собак безродных, однако и у нас своя честь имеется. Не годится мне в стороне оставаться, коли мои браты с басурманами бьются!
— Зовут как?
— Лукьяном Беспаловым прозываюсь.
— Пальцы вроде на месте?
— Это у батьки моего царские палачи персты порубили, еще при Годунове. Через то и меня так нарекли.
— Корнилий, — обернулся я телохранителю.






