ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Всё улажено, договорённости позади, можно возвращаться. Что ждёт в конце пути? Доберётся ли кто-то целым и невредимым? Ясырь Ник Тарасов Всё улажено, договорённости позади, можно возвращаться. Что ждёт в конце пути? Доберётся ли кто-то целым и невредимым? ==================== Глава 1 Глава 1 …но… Я — Семён. Я — есаул. И у меня есть принципы. Хоть я и человек живой, и ничто человеческое мне не чуждо, но всё же. Я медленно, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отодвинулся. — Поздно уже, Елизавета Дмитриевна, — сказал я, вставая. Голос мой звучал хрипловато. — Загостился я. А Бугай там, поди, всю вашу людскую объел. Она откинулась на спинку кресла. В глазах мелькнуло разочарование (и, наверное, даже лёгкий шок), но тут же сменилось пониманием. И, кажется, уважением. — Да, поздно, — согласилась она ровно. — Ступай. Я поклонился. — Благодарствую за ужин. И за помощь. За всё. Я пошёл к двери. Уже у порога она нагнала меня. Взяла за руку выше локтя. Коротко, сильно сжала. — Береги себя, казак, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты слишком ценный, чтобы тебя убили в тёмном переулке. Или отравили вином. Или предали. Или сослали в Сибирь. Ты мне… нам нужен живым. Её прикосновение словно прожгло рукав кафтана. — Постараюсь, Елизавета, — кивнул я, стараясь сохранить на лице спокойную, чуть холодную невозмутимость, сдерживая улыбку от понимания того, что она обо мне переживает и заботится. Я вышел в морозную ночь. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках. Бугай у

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— И рыло тебе знатно разбили. Эх, батя… Говорил же я, не разделяться.

Я откинулся головой на брёвна стены. Боевая горячка отпускала, и тело начало накрывать ватной, свинцовой усталостью.

— Ладно, Бугай… — прошептал я. — Главное — порох цел. И мы целы. Почти. Давай, тащи Фому, он же там в сугробе валяется. И валим отсюда. Пока эти упыри подмогу не привели.

Десятник кивнул.

— Сейчас, батя. Сейчас. Фоме помогу. Потерпи. Домой поедем. Я тебя сам на руках донесу, если надо будет.

Я смотрел на него снизу вверх своим единственным видящим глазом, и думал, что если и есть в этом проклятом веке что-то настоящее, стоящее того, чтобы за него драться, — так это вот такая верность. Верность бурого медведя, который порвёт за тебя любого. Даже чёрта лысого.

* * *

— Терпи, батя. Сейчас прижжём, а опосля замотаем.

Голос Бугая рокотал где-то над ухом, будто камнепад в горах. Я лежал на спине у нас во флигеле в усадьбе фон Визина, глядя в потолок. Рёбра при каждом вдохе напоминали о себе так, словно туда загнали раскалённый гвоздь и проворачивали его на пол-оборота.

— Давай уже, садист, — прошипел я сквозь зубы. — Только не лей спирт без меры. Бережно, по чуть-чуть.

Десятник хмыкнул, откупорил мою флягу. Следующие несколько секунд я был занят тем, что изобретал новые матерные конструкции, сочетая казачий диалект с бранью двадцать первого века.

Бугай промывал водой и очищал чистым лоскутом со спиртом все мои ссадины и ушибы. Жгло адски. Казалось, с меня заживо снимают шкуру, причём вместе с мясом.

— Ну вот, привели в порядок, — с фальшивой бодростью заявил Бугай, отставляя флягу. — Теперь вязать будем.

Он разорвал на ленты какую-то чистую рубаху, добытую у перепуганного Генриха. Руки у моего десятника огромные, созданные ломать хребты и гнуть подковы, но сейчас он старался действовать аккуратно. Старался. Получалось примерно так же, как если бы медведь пытался вдеть нитку в иголку.

Он затянул узел на груди с такой силой, что я едва не выплюнул лёгкие.

— Эй! Ты меня задушить решил, чтоб не мучился? — прохрипел я, ловя ртом воздух.

— Кости стянуть надо, батя. Чтоб срослось крепко. Не дёргайся.

Дверь скрипнула, впуская клуб морозного пара. Бугай моментально крутанулся на месте, выхватывая нож, но тут же опустил руку.

На пороге стояла Елизавета.

Она была бледна, губы сжаты в тонкую нитку. Шуба распахнута, на волосах снег — видать, спешила так, что забыла про приличия и степенность. За её спиной маячили двое её дворовых с дубинами.

Увидев меня — лежащего, распластанного, с лицом, похожим на перезревшую сливу, и перемотанного тряпками, — она замерла. Я ждал бабьего визга, слез, причитаний а-ля «на кого ж ты нас покинул».

Ничего подобного.

Она молча скинула шубу на лавку у входа, подошла и села рядом со мной.