Её пальцы коснулись моего лба — прохладные, уверенные. Потом скользнули по повязке на рёбрах.
— Боюсь, не пошла ли кровь внутри, — сказала она ровно, глядя на Бугая. — Кашлял кровью?
— Плевался, — буркнул десятник, глядя на неё с уважением. — Но то с губы разбитой, вроде.
Она кивнула. Закатала рукава дорогого платья, не заботясь о том, что испачкает бархат в крови и грязи.
— Льда чистого принеси, — скомандовала она Бугаю тоном, не терпящим возражений. — И тряпицу мягкую. Будем отёк сгонять.
Десятник метнулся исполнять. Елизавета достала из поясного мешочка какой-то пузырёк, выдернула пробку. Пахнуло горькой полынью и мятой.
— Я знаю, что случилось. Пей, — она поднесла пузырёк к моим разбитым губам. — Боль снимет, кровь успокоит. Старый рецепт.
Я послушно глотнул. Жидкость была вязкой, горьковатой, но по телу сразу разлилось онемение, притупляя острые углы в рёбрах.
Когда Бугай притащил лёд, она завернула его в тряпицу и приложила к моему заплывшему глазу.
— Елизавета Дмитриевна, — пробормотал я, пытаясь улыбнуться половиной лица (вышло, наверное, жутко). — Если бы вы так кожу выделывали, как раны латаете, вашим изделиям цены бы не было. Сносу нет…
— Молчи, казак, — фыркнула она, но я заметил, как дрогнули уголки её губ. — Язвит он. Значит, жить будет. Молчи и лежи смирно. Тебе сейчас болтать вредно, грудь тревожить.
Она работала быстро, ловко. Никакой суеты. Поменяла повязку на груди на новую, более грамотную, перетянула так, чтобы дышать можно было, но рёбра не гуляли. Её руки, привыкшие считать монету и щупать товар, оказались на удивление чуткими к чужой боли.
Час спустя, когда отвар подействовал и боль немного отступила, превратившись в тупое нытьё где-то на задворках сознания, мы остались одни. Бугай стоял снаружи, разговаривая с дворовыми Елизаветы. Обмен боевым опытом, так сказать.
Во флигеле пахло травами и воском. Елизавета сидела рядом, держа меня за руку.
— Это Засекин, — сказала она тихо. Не вопрос — утверждение.
— Знаю, — я смотрел в потолок. — Его уши торчат. Наёмники подтвердили, хоть имени и не назвали.
— Мои люди видели, — продолжила она, понизив голос, — как его доверенный человек, стряпчий, встречался с ватагой на Воробьёвых горах третьего дня. Деньги передавал.
— Ага. Классика, — усмехнулся я криво. — Чужими руками жар загребать.
— Но есть кое-что ещё, Семён. — Елизавета сжала мою ладонь чуть крепче. — Среди людей боярина, что крутились возле кабака, где тех головорезов собирали, мои люди приметили одного… странного. Не московский он. Говор у него южный, степной.
Я напрягся, игнорируя протест рёбер.
— Какой из себя?
— Крепкий, жилистый. Лицо всё в оспинах, рябое, будто дробью битое. И сильно шепелявит — нескольких зубов нет.
Мир качнулся.






