И еще знаешь что скажу: луком этим если и владел печенег, то недолго. А до того его хозяином ромей был. — Почему ты так решил? — поинтересовался воевода. — А ты его понюхай, батька. Рог — он запах держит. У печенега сам знаешь какой запах. А этот по-другому пахнет. — Да ну! — усомнился воевода. — По мне так все, кто в Диком Поле месяц погуляют, пахнут одинаково. — Нет, батя, не скажи! — неожиданно поддержал хузарина Артём. — Я ромея от хузарина по запаху всегда отличу. Хоть днем, хоть ночью. — Днем я их тоже не спутаю, — проворчал воевода. — Да ты сам понюхай, батька, — предложил Ионах. — Он же благовонным маслом пахнет. А печенеги свою зброю бараньим жиром натирают. — Ладно, убедил, — не стал больше спорить воевода. — А после ужина давай-ка мы с тобой наведаемся к тому коню, которого добыл Славка. Да и рассмотрим в подробностях — и коня, и сбрую, и то, что в сумах седельных. Может, еще что интересное узнаем. Обследование сумок сначала не дало ничего: обычный набор походных мелочей. Однако потом за дело взялся сам воевода — и тут же обнаружилось немало интересного. Например, маленький образ какого-то святого византийской работы, спрятанный в одном потайном кармашке. И ладанка с обугленной косточкой — в другом. — В первый раз встречаю печенега — тайного христианина! — заметил Артём. — А мы вот с Йонахом таких уже встречали, — отозвался воевода, продолжая осмотр. — Где это? — ревниво поинтересовался Артём. — Когда со Святославом в поход на ромеев ходили, — ответил Йонах. — Нашим копченым они тогда врезали крепко. Да и потом, уже в Булгарии, с ними тоже дрались. Ого! Вот это добрая шутка! Это хузарин отреагировал на то, что воевода вытащил из разрезанного донышка седельной сумы. — То-то мне показалось, что сумы — больно тяжелые, — не без сожаления проговорил Славка. Воевода между тем продолжал доставать из разреза аккуратные золотые кругляши. Артём схватил вторую суму и тоже вспорол донышко. В нем тоже оказались золотые ромейские номисмы. — Добрую ты виру взял за свое пленение, гридень, — сказал Ионах, одобрительно похлопав Славку по плечу. Славка поглядел на отца — и с удивлением обнаружил, что отец не столько рад, сколько озабочен. И старший брат — тоже. — Значит, так, Артём, — сказал Сергей, — князю ничего не говори. С ним я сам потолкую. Завтра возьми три большие сотни и наведайся туда, где Славка все это раздобыл. Ты должен их выследить и взять. Непременно. — Постараюсь, батя, — произнес Артём не очень уверенно. Оно и понятно: прошло уже больше суток. — Уж постарайся, сынок, — хмуро произнес Сергей. Где появляется ромейское золото, там всегда замышляется какая-нибудь гадость. И чем больше золота, тем большая гадость. Кому же она готовится на сей раз? Ярополку? Свенельду? Или — ему самому? Сергей не знал.

Об этой истории
Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? Язычник Александр Мазин Кто перед нами: незаконнорождённый ребёнок Святослава, убийца родного брата, язычник, силой добывший себе великое княжение? Перед нами Владимир Красное Солнышко — виновник начала жестоких княжеских распрей, многожёнец, 37 лет правивший Русью. Перед нами святой князь Владимир, креститель Руси, приравненный к апостолам, заложивший основу будущей великой державы. Кто он? ==================== Предисловие автора Предисловие автора Сразу признаюсь: еще три года назад я совершенно определенно говорил: писать о великом князе Владимире Святославовиче я не буду. Почему? Страшно. Образ князя Владимира, который вырастал в моем сознании в процессе сопоставления литературных источников, вариантов отечественных летописей, зарубежных хроник и археологических данных, — образ этот мне нравился все меньше и меньше. Противоречивые гипотезы ученых — историков и филологов — только ухудшали ситуацию. Мой образ Владимира все дальше уходил от той величественной фигуры, которая возникает в сознании каждого православного человека, да и не только православного — любого закосневшего атеиста, который еще помнит школьн





