ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Плыли мы по Ладоге, от Коневца к Валааму, и зашли в Корелу. Городок — грустнее не придумаешь, древний, пустынный. На судне разговорились: чего ссыльных в дальние края отправлять, когда вот она, Корела, под боком у столицы — тут любое вольномыслие само скиснет от скуки. Кто-то вспомнил: и сюда изгнанников присылали, да никто не выдерживал. Один семинарист за грубость в дьячки попал — храбрился, храбрился, потом запил, просил, чтоб его расстреляли или в солдаты отдали, а за неспособностью — повесили. Не дождался резолюции, сам удавился. Философ одобрил: «Хоть умер, и концы в воду». Купец возмутился: самоубийцам-то на том свете мучиться вечно, за них и молиться нельзя. А тут вступил в разговор новый пассажир — сел на корабль тихо, с Коневца, и никто его не замечал. Огромный, смуглый, седые усы кверху закручены, в послушничьем подряснике. Настоящий богатырь, хоть и в рясе. Он и говорит: это всё пустяки, что за самоубийц молиться некому. Есть попик в московской епархии, пьяница прегорчайший, чуть не расстриженный, — так он за них и орудует. И рассказал: донесли на того попа митрополиту Филарету, что пьёт и в приходе не годится. Решили его без места оставить. А попик с горя запил ещё сильнее и задумал руки на себя наложить, да засомневался: куда душа-то пойдёт? И стал за самоубийц на проскомидии молиться.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– Один молодец из семинаристов сюда за грубость в дьячки был прислан (этого рода ссылки я уже и понять не мог). Так, приехавши сюда, он долго храбрился и все надеялся какое-то судбище поднять; а потом как запил, так до того пил, что совсем с ума сошел и послал такую просьбу, чтобы его лучше как можно скорее велели «расстрелять или в солдаты отдать, а за неспособностью повесить».

– Какая же на это последовала резолюция?

– М… н…не знаю, право; только он все равно этой резолюции не дождался: самовольно повесился.

– И прекрасно сделал, – откликнулся философ.

– Прекрасно? – переспросил рассказчик, очевидно купец, и притом человек солидный и религиозный.

– А что же? по крайней мере умер, и концы в воду.

– Как же концы в воду-с? А на том свете что ему будет? Самоубийцы, ведь они целый век будут мучиться. За них даже и молиться никто не может.

Философ ядовито улыбнулся, но ничего не ответил, но зато и против него и против купца выступил новый оппонент, неожиданно вступившийся за дьячка, совершившего над собою смертную казнь без разрешения начальства.

Это был новый пассажир, который ни для кого из нас незаметно присел с Коневца. Он до сих пор молчал, и на него никто не обращал никакого внимания, но теперь все на него оглянулись, и, вероятно, все подивились, как он мог до сих пор оставаться незамеченным. Это был человек огромного роста, с смуглым открытым лицом и густыми волнистыми волосами свинцового цвета: так странно отливала его проседь. Он был одет в послушничьем подряснике с широким монастырским ременным поясом и в высоком черном суконном колпачке. Послушник он был или постриженный монах – этого отгадать было невозможно, потому что монахи ладожских островов не только в путешествиях, но и на самых островах не всегда надевают камилавки, а в сельской простоте ограничиваются колпачками. Этому новому нашему сопутнику, оказавшемуся впоследствии чрезвычайно интересным человеком, по виду можно было дать с небольшим лет за пятьдесят; но он был в полном смысле слова богатырь, и притом типический, простодушный, добрый русский богатырь, напоминающий дедушку Илью Муромца в прекрасной картине Верещагина и в поэме графа А. К. Толстого. Казалось, что ему бы не в ряске ходить, а сидеть бы ему на «чубаром» да ездить в лаптищах по лесу и лениво нюхать, как «смолой и земляникой пахнет темный бор».

Но, при всем этом добром простодушии, не много надо было наблюдательности, чтобы видеть в нем человека много видевшего и, что называется, «бывалого». Он держался смело, самоуверенно, хотя и без неприятной развязности, и заговорил приятным басом с повадкою.

– Это все ничего не значит, – начал он, лениво и мягко выпуская слово за словом из-под густых, вверх по-гусарски закрученных седых усов.