Коли побежит из Москвы, тогда задержать.
Я кивнул, понимая, что верно предугадал всё. Что мои опричники делают сейчас именно то, что приказал государь. От этого даже стало чуть-чуть спокойнее.
— А если не побежит? — спросил я.
— Если не побежит, я сам его призову, — сказал царь. — Если побежит… Значит, виновен.
— Слушаюсь, государь, — кивнул я снова. — Разреши идти?
— Ступай, — вздохнул Иоанн.
Я поклонился, вышел из его покоев. В ближайшее время всё решится.
Чудовищная, тягучая слабость прокатывалась по телу, я чувствовал, как мне хочется только упасть и не вставать больше никогда, но всё же продолжал идти, потому что других вариантов у меня попросту не было. Или сейчас, или никогда. Если всё получится, Московское царство очистится от доброй половины заговорщиков и предателей, если нет… То и мне, скорее всего, не жить.
Дядька встретил меня на выходе, поддержал под локоть, участливо заглянул в лицо.
— Ну, что? — спросил он.
— Дал добро, — сказал я. — Берём Хованского.
— Слава Богу, — вздохнул Леонтий.
Мы отправились на помощь остальным опричникам. Шевляга со своими людьми справился бы и сам, но я ощущал внутри острую необходимость присутствовать лично, просто на всякий случай.
Среди опричников хватало и москвичей, и знатоков города, прекрасно знающих, кто где обитает, где чьё подворье в Москве, и двор Бориса Хованского не был исключением, хотя сам князь Хованский отнюдь не славился гостеприимством или пышными пирами, как многие прочие князья.
В седле я держался из последних сил. Если бы не стремена и высокие луки седла, давно бы свалился с лошади, но благодаря им мне всё-таки удавалось держаться. Главное, чтобы Хованский не вздумал начать сопротивляться. Иначе это может вылиться в натуральную бойню, опричники, мягко говоря, озлоблены, и мне их попросту не удержать.
На улице уже стемнело, ехать пришлось с факелами в руках, словно мы были не государевыми слугами, а рыцарями ку-клукс-клана. Подворье Хованского было уже оцеплено моими подчинёнными, и мы проследовали к самым воротам. Максим Шевляга как раз намеревался стучать и вызывать хозяев.
— Никита Степаныч! Ты как раз! — воскликнул он.
— Вызывай, — выдохнул я, утомившись скачкой.
Шевляга ударил по воротам рукоятью плети.
— Отворяйте! — крикнул он.
Ответа не последовало. Только трещали факелы да лаяли соседские собаки. Я скрипнул зубами. Если придётся вытаскивать Хованского по-плохому, то всё может пойти наперекосяк.
— Опричники государевы приказывают! Отворяйте ворота! — повторил свой приказ Шевляга.
За высоким забором московского подворья Хованских таились сокрытые во тьме секреты, которые не спешили нам открываться. Свет в окнах не горел, поместье казалось брошенным, покинутым, но предчувствие ясно говорило мне, что это только видимость.






