Это радовало, иначе я мог бы просто не доехать до Кремля.
— Ты верностью свою делом доказал, и не раз. А кого тебе под руку дать? Не могу придумать, — задумчиво произнёс царь. — Чтобы и обиды не было, и служил так же верно.
Я тоже не мог вспомнить ни одного имени. Нет, имена самых известных опричников вроде Скуратова, Басманова и Вяземского я помнил ещё из школьной программы и околоисторических книжек, но стоит ли их вообще звать? Вопрос хороший.
— Самому тебе дозволить людишек набирать… — скривился он. — Не знаю даже.
Иоанн Васильевич, похоже, снова дул на воду, не желая выдавать мне чересчур много полномочий. Осторожность и мнительность были его неотъемлемыми чертами. А новая структура, если посмотреть с его стороны, выходила слишком уж могущественной. Кормилась напрямую из казённых денег, никому, кроме него самого, не подчинялась.
Ну а пока, фактически, на опричной службе состоял один только я. Плюс дядька, да плюс ярыга Харитон. Великое войско, без слёз не взглянешь.
— Кого слугами верными считаешь, тех и зови, государь, — сказал я без тени сомнения. — Кто в том обиду увидит, тот не пойдёт. Кто и впрямь слуга верный — подчинится.
— А кто обиду затаит? — испытующе глядя на меня, спросил царь.
— Тот быстро из опричной службы вылетит, — сказал я.
Иоанн погладил бородку, задумчиво глядя в распахнутое окно.
— А ведь ябеда на тебя пришла, из Пскова, — сказал вдруг Иоанн. — Ты, дескать, князя Курбского оговорил, обманул. Да и зарубил подло, не в честном поединке.
— Я, может, и письма Жигимонтовы подделал? — засмеялся я, но царь остался предельно серьёзен.
— Нет, — сказал он.
— Курбский тебя предал, государь. И получил по заслугам, — сказал я.
— Словом предал, не делом, — возразил царь.
— Разве? А зачем тогда выход полков русских откладывал? По Жигимонтову приказу, не иначе, — сказал я. — Мыслю, немало ещё таких среди бояр и князей, кто двум господам служит.
Царь тихо вздохнул, прикрыл окно. Его, похоже, пугал этот шаг, означающий не просто создание новой структуры, а негласную войну со своими же людьми, со старой знатью и прочими любителями вольности. Этого Иоанна ещё не побили в Ливонской войне, ему не отравили нескольких жён, никто из его приближённых ещё не сбежал в Литву. Жизнь его ещё не успела побить так сильно, как того, который и создал опричнину в другом варианте истории.
— Нельзя измену прощать, государь, — сказал я.
— Господь простил, — возразил мне Иоанн, донельзя набожный.
Он и книгу-то читал сейчас не абы какую, а Часослов, который наверняка уже знал наизусть.
— Господь наш Иисус Христос — царь небесный, а не земной, — сказал я. — А изменники, хоть и в аду гореть будут, в жизни земной почему-то живут припеваючи. В Литве, али в монастырях, али даже дома у себя.






