Возраста божий человек был явно немалого: уцелевшие волосы густо украшала седина, морщины придавали его и так благодушному лицу какое-то совсем уж умиротворённое выражение, а выцветшие, когда-то карие глаза смотрели на мир с подобающим смирением. Единственное, что могло насторожить случайного свидетеля, — та лёгкость, с которой монах задавал темп маленькому отряду, иные из молодых позавидовали бы.
Двое других путников поддерживать образ скромных агнцев Божьих дальше нацепленной рясы даже не пытались: траву безжалостно мяли добротные сапоги, у одного, высокого светловолосого и голубоглазого типа, вокруг пояса была обёрнута грубая массивная цепь с веригами, подозрительно похожими на грузы-концевики боевого кистеня, второй, хоть оружия на виду и не носил, при каждом шаге издавал звук, напоминающий звон колец кольчужной рубашки, образ довершал капюшон, надвинутый на самые глаза и полностью затеняющий лицо. В общем, та ещё компания: любой одинокий путник обойдёт и глаза будет старательно отводить — мало ли что, увидишь лишнее — и поминай как звали…
— Пся крев! — Рослый блондин оступился, запнувшись о скрытый в траве камень. Выругавшись, он поймал насмешливый взгляд обернувшегося идущего впереди и насупился.
— Брат Андрэ, брат Андрэ… Епитимья по тебе горючими слезами плачет, — ласково пожурил его пожилой предводитель маленького отряда. — Когда же ты научишься сдержанности?
— Когда все твари разом провалятся в ад! — пробурчал себе под нос поляк, но был услышан.
— Не за тем ли мы идём сейчас, сын мой?
Блондин пробормотал что-то в ответ, но теперь уже настолько тихо и неразборчиво, что и сам, скорее всего, не разобрал бы.
— А ты что скажешь, брат Павел? — Надо полагать, обладателю сандалий и хорошего настроения надоело идти молча, потому он обратился ко второму из своих спутников:
— Ваше высоко…
— Просто брат Иоанн, брат Павел. Договорились же, — осуждающе покачал головой пожилой епископ[1] . — Так что ты думаешь о нашей… миссии?
— Я делаю, что мне говорят, — донеслось из-под капюшона. — И рад, когда это идёт на пользу нашей матери-Церкви.
— То есть возможные последствия тебя не пугают? — с искренним участием продолжал допытываться пожилой монах.
— Нет… брат Иоанн. — Монах, не прекращая размеренно шагать, поклонился старшему.
— Да что вы его спрашиваете? Этих книжных червей ничего на свете не интересует, кроме смешения подозрительных субстанций и получения из них ещё более подозрительного дерь… Я хотел сказать — результата! — влез в беседу голубоглазый.
Кстати, весь разговор происходил на благородной латыни, которой все трое отлично владели.
— А тебя, брат Андрэ, ничего не интересует, кроме разудалых драк, — хмыкнул архиерей.






