Она не чувствовала ни времени, ни усталости, пока не дошла до самого конца. Когда первые лучи рассвета пробились сквозь листву, девушка почувствовала, как что-то в ней самой сломалось. Силы покинули её в одно мгновение. Темнота нахлынула, и Ева рухнула на мягкую траву рядом со спасённым зверем, погрузившись в глубокий, целительный сон.
Её разбудило нежное, бархатистое прикосновение. Кто-то обнюхивал её щеку и волосы, осторожно и настойчиво. Тёплое дыхание щекотало кожу.
Евангелиона медленно открыла глаза. Над ней склонилась голова олеуса. Её чистые, ясные глаза смотрели на девушку с безмолвной благодарностью. Хрустальные рога сверкали в полуденном солнце. На груди животного не было даже шрама — лишь чистая, перламутровая шерсть.
Ева медленно села, чувствуя слабость, но и невероятную, ликующую лёгкость внутри. Она сделала это. Не зная как, не понимая почему, она исцелила его.
Олеус тихо фыркнула и легонько толкнула её носом в плечо, как бы говоря: «Вставай, всё хорошо».
И в этот момент Евангелиона поняла. Восемнадцатилетие. День, когда у одарённых проявляется их дар. Никто в доме не помнил о её дне рождения. Но сама Вселенная помнила. И подарила ей нечто гораздо большее, чем просто поздравления. Она подарила ей её суть. Её силу. И её первую настоящую тайну.
----------
Глава 3. Цена ночи
Глава 3. Цена ночи
Последние лучи заходящего солнца цеплялись за острые углы крыш, окрашивая мир в грязновато-багровые тона. Евангелиона брела по пыльной деревенской улице, и казалось, сама земля уставала под её ногами. В корзине за спиной лежали бесценные для знахаря трофеи — пучки солнечношёрстного мха, отливавшие в сумерках тусклым золотом, и тёмно-зелёная сердечная полынь. Но эта ноша, стоившая ей открытия дара и почти всех сил, была лишь жалким оправданием перед тем штормом, что ждал её за знакомой, покосившейся калиткой. Ева провела ночь в лесу, только как она всё это объяснит тётке?
Дом тётки Марселины — низкий, с маленькими, похожими на щели окнами, — всегда казался ей придавленным к земле не столько тяжестью лет, сколько тяжестью душ, в нём обитающих. Сквозь запотевшее стекло пробивался неровный свет сальной свечи, отбрасывая на занавеску уродливые, мечущиеся тени.
Едва она, затаив дыхание, переступила порог сеней, привычный запах вчерашних щей и лежалого сена сменился чем-то новым, острым и опасным. Воздух был густым, наэлектризованным тишиной, что бывает перед ударом грома. В горнице, кроме тётки и кузин, находилась и Аглая — та самая гостья, ради которой её вчера изгнали на чердак. Женщина сидела за столом, одетая в дорогое, но безвкусное платье из пурпурного бархата, и с нетерпением постукивала короткими пальцами, унизанными перстнями.






