ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Евангелиона, дочь опозоренной колдуньи, потеряла всё — дом, имя, будущее. Чтобы не стать женой ненавистного человека, она бежит в столицу и находит приют в самом невероятном месте — в борделе для избранных, «Вечерней Лилии». Дар исцелять руками, который ей достался, — одновременно её крест и последняя надежда. Теодор — наследный принц, утомлённый ролью куклы в руках интригана Регента. Он узнаёт шокирующую истину: его род — потомки древних магов, запечатавших магию тысячу лет назад и обрекших мир на страдания. Кровь Теодора — ключ к Великому Потоку. Встреча двух судеб открывает им правду: они созданы друг для друга.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В другой раз над её головой пролетел рой искрящихся сфер-медоносов, оставляя за собой радужный шлейф.

Именно в этой тишине, нарушаемой лишь щебетом и шелестом, она и услышала это. Тихий, прерывистый звук. То ли хрип, то ли стон, полный такой животной муки, что у Евангелионы похолодело внутри.

Она осторожно, затаив дыхание, двинулась на звук, раздвигая завесу папоротников. И замерла.

На небольшой поляне, в траве, лежало самое прекрасное существо, которое она видела в жизни. Это была самка ферийского олеуса. Её шкура отливала перламутром, а изящная голова была увенчана небольшими рожками, казавшимися выточенными из чистого горного хрусталя. Но эта красота была осквернена. Из груди зверя, прямо под левой лопаткой, торчала чёрная стрела, украшенная вороньими перьями на хвостовике.

Сердце Евангелионы упало. Олеусы были не просто редки — они были легендой, духом леса. Убить такое существо считалось величайшим грехом и дурной приметой.

Не думая об опасности, она подбежала и упала на колени рядом с животным. Олеус испуганно вздрогнула, но была слишком слаба, чтобы подняться. Её большие, влажные глаза цвета жидкого янтаря смотрели на девушку с бездонной болью.

Она чувствовала, как под тонкой кожей бьётся ослабевшее сердце.

— Тише, тише, я помогу, — прошептала Ева, осторожно касаясь шерсти зверя.

Сначала самка олеуса отстранилась, настороженно принюхиваясь, но, почувствовав тепло ладоней, доверчиво прижалась к её плечу.

В тот миг, когда пальцы коснулись горячего тела, с Евангелионой случилось нечто. Перед её внутренним взором вдруг возникла яркая, пугающе чёткая картина. Онавидела всё, что было внутри. Видела разорванные мышцы, повреждённое лёгкое, осколки ребра, торчащие возле главной артерии. Видела, как яд с наконечника стрелы тонкими чёрными нитями растекается по кровотоку. Она видела саму жизнь, утекающую из великолепного создания.

Сначала её охватил ужас. Это было похоже на кошмар наяву. Она попыталась отдернуть руку, но не смогла. Желание помочь, жгучее и всепоглощающее, оказалось сильнее страха.

— Нет, — выдохнула она. — Я не дам тебе уйти.

Она не знала, что делает. Она просто сосредоточилась на этой внутренней картине, на всех этих ужасных разрывах и повреждениях. Она представила, как сосуды срастаются, как плоть затягивается, словно её штопают невидимой иглой, как яд сворачивается в комок и выталкивается из тела. Она вкладывала в это представление всю свою волю, всю свою энергию, всю ту любовь к жизни, которую копила в своём одиноком сердце.

Сначала ничего не происходило. Потом она почувствовала странное тепло, исходящее из её собственных ладоней. Оно растекалось по телу олеуса, и повреждённые ткани стали медленно, но верно меняться. Срастаться. Очищаться.

Это длилось вечность.