Я не мог остановиться, потому что если я переставал рисовать, я начинал ненавидеть себя. Потому что не смог защитить тебя.
Я снова надавил на ее грудь. Ничего. Я вдохнул воздух в ее рот. Ее губы были холодными.
— Потом была Россия. Девятнадцатый век. Ты везла свою внучку в поезде. Я нашел вас. Я шел за тобой по следу, я чувствовал тебя через всю Европу. Я нагнал вас в маленькой деревне, но опоздал. Твоя внучка уже была мертва. Я лишь поднял ее золотой крестик и вложил его в её руку. Я хотел подойти к тебе, утешить, сказать, что я здесь, что я искал тебя. Но ты посмотрела на меня, и в твоих глазах был ужас. Ты узнала меня. Ты не знала моего имени, но ты знала, кто я. Я сделал шаг к тебе, и ты закричала. Ты умерла в ту же ночь от разрыва сердца. Я не мог прикоснуться к тебе. Я снова опоздал.
Я продолжал рассказывать ей все наши встречи в её прошлых жизнях, пытаясь вернуть её к жизни в этой.
— И сейчас. Сейчас ты лежишь передо мной, и ты снова умираешь. Но в этот раз все иначе. В этот раз ты назвала мое имя. Ты знаешь, кто я. Ты произнесла его вслух, и я услышал его от тебя. Впервые за все эти века я слышу свое имя. Ты вернула его мне.
Я припал губами к ее рту, вдыхая в нее воздух.
— …Шем-ха-Мейсах, — прошептал я, наклоняясь к ее лицу. — Меня зовут Шем-ха-Мейсах. И я не дам тебе умереть.
Я снова надавил на ее грудь. Снова вдохнул. Снова надавил.
— Ты слышишь меня, Карина? Ты назвала мое имя. Ты знаешь, кто я. Я искал тебя столько жизней, я терял тебя столько раз. Но не сейчас. Не в этот раз. Ты слышишь меня? Не сейчас!
Я отчаянно вдохнул в нее воздух, и на этот раз что-то изменилось. Ее грудь дернулась, она закашлялась, вода полилась изо рта. Она повернула голову набок, и я услышал, как она дышит. Слабо, прерывисто, но дышит.
Я опустил голову на ее грудь и почувствовал, как поднимается и опускается ее грудная клетка.
Она дышала.
— …Ты жива.
Я поднял голову, посмотрел на нее. Ее глаза были закрыты, но она дышала.
Я хотел прижать ее к себе, но когда мои пальцы коснулись ее плеч, ладони пронзила боль, будто я схватился за раскаленный металл.
Я зашипел и отдернул руки. Кожа на ладонях была красной, покрытой волдырями. Золото на ее платье обжигало меня. Инквизиторы пропитали ткань золотом, оружием против моего рода.
— Проклятие, — прошипел я сквозь зубы.
Я стиснул челюсти, и сгреб ее в охапку, игнорируя боль.
Кожа на ладонях трескалась, кровь смешивалась с водой, стекала по запястьям, но я держал ее крепко. Я донес ее до каюты, положил на сиденье, накрыл одеялом.
— Ты будешь жить. Я не дам тебе умереть. Ты слышишь меня? Я не дам.
Я повернулся к штурвалу. Пальцы отказывались слушаться, но я развернул паром и направил его к берегу.
У причала я снова подхватил ее на руки. Каждый шаг отдавался огнем в ладонях, но я шел.






