Ты сама сказала психологу, что у тебя были галлюцинации.
— Пожалуйста, хватит…
Инна посмотрела на меня с болью в глазах, потом обняла и прошептала в ухо:
— Прости. Хорошо. Я буду рядом.
Мы вошли в зал. Он был небольшим — деревянные скамьи, несколько человек в форме, прокурор за столом, судья в чёрной мантии. За спиной сидели зрители — пара журналистов, несколько незнакомых лиц. Я увидела психолога. Она сидела в третьем ряду, в гражданской одежде, сложив руки на коленях. Её лицо было спокойным, но в глазах я заметила холодное ожидание.
На скамье подсудимых сидел Демир. Голова была опущена, глаза закрыты. Он был в наручниках, осунувшийся, с небритой щетиной на скулах. Вместо дорогих костюмов — серая футболка.
Как только я прошла в зал, его плечи напряглись. Он вскинул голову, сразу найдя меня взглядом в толпе. Смотрел на меня не отрываясь. Взгляд был слишком усталый.
Я заставила себя отвести глаза.
Я села на свидетельское место. Инна осталась рядом, сжала мою руку под столом. Судья открыла заседание, прокурор поднялся, поправил галстук.
— Ваша честь, — начал прокурор, — мы заслушаем показания потерпевшей, Карины Евсеевой. Госпожа Евсеева, вы готовы дать показания?
— Да, — ответила я, приготовившись к худшему.
— Пожалуйста, расскажите суду, что произошло во время вашего пребывания в резиденции подсудимого Османоглу.
Я глубоко вдохнула.
— …Я подписала контракт с господином Османоглу на один месяц. Согласно контракту, я должна была жить в его резиденции, работать над картинами, участвовать в выставках.
— Контракт, — перебил прокурор, — содержал пункт, согласно которому вы теряли право заниматься живописью в случае досрочного расторжения? Это так?
— Да.
— И вы согласились на это?
— …Да. Я хотела получить возможность выставляться в его галереях. Мне нужен был этот пиар.
— И что произошло дальше? — прокурор подошёл ближе. — Господин Османоглу оказывал на вас давление? Принуждал к действиям, на которые вы не соглашались?
Я замолчала. Вспомнила его грубые руки, властный голос, его острый взгляд. Вспомнила, как он стоял надо мной в душе, как он заставлял меня смотреть, как он брал меня жёстко.
Но ещё я вспомнила, как, задыхаясь, шептала ему в шею: «Ещё».
— Он был жестоким, — сказала я медленно. — Иногда он причинял мне боль. Но… я хотела этого. Сама тянулась к нему.
— Вы хотели, чтобы вас били? — прокурор поднял бровь. — Вы хотели, чтобы вас насиловали?
— Это не было насилием! — я повысила голос. — Это был... грубый секс. Это было искусством. Пределом доверия.
— Вас избивали, Карина, — прокурор развернул фотографии, и я увидела свои синяки. Наверное, их сделали, пока я была без сознания. — У вас были гематомы по всему телу. Вы знаете, что это называется побоями?
— Это было по обоюдному согласию.






