Ложился рядом с женой, принимал ласку её рук — они скользили по моей груди, животу, спускались ниже, туда, где уже собирался голод по её теплу.
В ту ночь мы любили друг друга с отчаянной жадностью. Я помню, как её тело прогибалось под моими пальцами — горячее, податливое. Она глушила стоны подушкой, чтобы не разбудить детей за перегородкой, и эти сдавленные звуки действовали на меня сильнее крепкого вина. Я вошёл в неё медленно, до самого конца, чувствуя, как мышцы внутри судорожно сжимаются вокруг меня, а ногти оставляют борозды на лопатках. Она шептала «ещё, умоляю», запрокидывая голову, и я терял контроль, ускорялся, превращая движения в глухую яростную пульсацию. Оргазм накрыл нас одновременно, я кончил, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и всё тело содрогалось от финальных спазмов.
А потом в дверь постучали.
— Господин, проснитесь, это срочно, — взволнованный голос помощника за деревом.
Я сел, рывком натянул тунику. Жена прижала простыню к груди, испугавшись ночного визита. В коридоре ждали трое братьев из монастыря, бледные до синевы.
— Господин, там, в главном зале, сам Сатана, — выдохнул один, крестясь трясущимися пальцами.
— Не неси ереси, — оборвал я, затягивая пояс, хотя уже почувствовал неладное. Чтобы все трое пришли. Такого ещё не было.
Перед выходом я заглянул к детям. Они спали на одной постели, свернувшись калачиком, — старшая сжимала игрушечную лошадку, младший сосал палец. Я перекрестил их и запомнил эту картину.
На улице бушевала буря, ледяной дождь хлестал по лицу, дорога превратилась в месиво. Мы поднимались к монастырю на холме, его почерневшие стены казались зловещим силуэтом на фоне неба. У входа толпились монахи, их молитвенный шёпот сливался с ветром.
— Мы не смогли войти, стены вибрируют от его ярости, — старый настоятель схватил меня за рукав.
Из-под дверей главного храма пробивался не мягкий свет лампад, а агрессивный багрово-алый. Я взял Библию, тяжёлое золотое распятие и флягу со святой водой, приказал открыть створки.
Когда двери распахнулись, в лицо ударила волна жара. Я переступил порог. Зал храма выглядел как гротеск: древние фрески словно плакали, лики святых исказились, из уголков нарисованных ртов стекала чёрная желчь. В центре, перед осквернённым алтарём, стояла фигура.
Он был скован по рукам и ногам массивными чёрными цепями, вбитыми в каменные плиты пола. При каждом движении железо издавало звон. Он стоял полностью обнажённый. Длинные угольно-чёрные волосы закрывали лицо.
Я медленно обошёл его по кругу.
— Я знаю, что ты слышишь меня, — сказал я, поднимая распятие.
— А я знаю, что ты сегодня умрёшь, — прорычал он.
Он повернул голову, волосы рассыпались по плечам, и я увидел лицо. Острые скулы, черные губы в издевательской усмешке.






