— Иника…
Уже немало дней Мартен пытался стряхнуть с себя подавленность, отбросить пустые сожаления, обрести прежнюю энергию и прежде всего власть над самим собой.
Напрасно.
Ему казалось, что он стал кем-то совсем другим; что Ян Куна, прозванный Мартеном, которому было что делать в этой жизни, который говорил с людьми, слушал их и строил грандиозные планы, — умер.
Он его помнил. И его планы тоже. Рассматривал их с трезвой иронией с высоты своего горького опыта. Хотел создать империю, и вот шесть испанских кораблей за несколько часов превратили в пыль все, что он для этого сделал за четыре года. Как же он был смешон в своем порыве! И как наивны были представления, на которых он основывал свои намерения! С чем замахнулся он на гигантскую мощь Испании, если какой-то мелкий, никому не известный, отнюдь не покрытый славой побед командир провинциальной флотилии одним махом смел с лица земли его “королевство”…
Ян чувствовал себя уничтоженным. Его жгли стыд и угрызения совести. Не мог ни оставаться тут, ни возвратиться в Европу, ибо не видел, зачем жить дальше.
— Нет, ничего уже тут не поправить, — повторял он себе сказанное Хагстоуну. — Все кончено.
Каротт с Хагстоуном спрашивали его, что делать дальше. Поцеха с Ворстом ждали приказаний.
— Делайте, что хотите, — отвечал он.
Он избегал их. Блуждал в одиночестве по взгорью, среди руин, уходил далеко в поля, разглядывал вырубленные налетчиками, засохшие деревья в садах, часами сидел над рекой, прислушиваясь, не раздастся ли плеск весел плывущих с верховьев лодок. Часто просыпался среди ночи, ибо ему казалось, что слышит грохот барабанов или звуки индейских гитар и веселые песни. Только ночи стояли глухие и темные. Барабаны, которые неведомо кому и откуда несли весть о его возвращении, теперь упорно молчали. Никто из прежних жителей не вернулся в Нагуа, словно опасаясь дыхания прошедшей здесь смерти. Брошенные поля и пастбища шаг за шагом опять захватывали джунгли, стирая следы каторжного труда нескольких поколений.
Через неделю индейцы и негры из команды “Зефира” стали исчезать. Уходили в лес и больше не возвращались. Когда Хагстоун сказал об этом Мартену, тот только кивнул, словно принимая их бегство как факт. Они покидали его втихую, не говоря ни слова, как крысы бегут с корабля, к которому по неведомым причинам отказали в доверии. Тут причины были ясны и понятны — возразить было нечего. Они поняли его слабость и беспомощность. Они прозрели. Мощь прежнего союзника Квиче рухнула на их глазах. Это был только мираж, вызванный чарами белого человека. Чарами, которые однако не устояли перед всемогуществом обиженного Тлалока.






