ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

XVI век. Англией правит Мария Кровавая, ревностная католичка. По всей стране на кострах сжигают еретиков. Принцессе Елизавете, в которой Мария видит опасную соперницу, грозит обвинение в колдовстве. Е... Узы крови Крис Хамфрис Часть первая. СТАРЫЙ СВЕТ Пролог. ЭКСГУМАЦИЯ Лондонский Тауэр, 25 марта 1555 года Томас шагнул из света в темноту, из тепла — в холодный туман. Туман обтекал его, словно нащупывая слабое место, чтобы сквозь толстый плащ проникнуть к старой ране, которую разбередила эта ночь. Колено у него подломилось, и он пошатнулся. Чужая рука тотчас поддержала его под локоть. Отбрасывая ее, Томас неуклюже ступил вперед, потом еще раз и еще. Он безжалостно заставлял больную ногу работать. Хромоту ни от кого не спрятать, но все же здесь он — командир и не допустит, чтобы ему помогали. Идти предстояло недалеко — всего минуту по двору, заросшему травой. Может быть, и того меньше. Однако туман поглотил дорожку, и Томас понял это только тогда, когда случайно сошел с нее: землю покрывала корка изморози, которая хрустела иначе, чем гравий. На самом деле следовало пропустить вперед служителя Тауэра (как его зовут? Кажется, Такнелл?), но когда Томас, прибыв, сообщил ему о цели своего визита, на лице старого смотрителя отразился такой ужас, что Томас ожидал чего угодно, даже отказа. Подпись, поставленная на его пропуске, оборвала все протесты. Так всегда бывало с подписью Лиса. И теперь, когда они начали выполнять задание, важно было показать, кто тут главный. Особенно потому, что по простой одежде и коротко остриженным волосам и бороде было видно, что Такнелл — протестант. Они прошли примерно половину пути, когда из темноты вдруг вырвалась черная тень. Томас снова сошел с дорожки — и внезапно на него обрушились ворох перьев, трупный запах и демоническое карканье. Когда когти твари уже тянулись к его лицу, колено у него снова подломилось и он с криком шарахнулся назад,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Если вы что-то задолжали моим людям, если проценты слишком высоки, я…

я

уверен, что мы могли бы…

Рука поднялась снова.

— Долги действительно существуют. Но не денежные. И возмещение требуется. Но не процентов.

— Тогда какое же, сударь? Какой за мной долг? Я его уплачу, уверяю вас. Уплачу непременно.

— О, в этом я не сомневаюсь. — Джанни медленно поднимался с кресла. — Ты отдашь все, что имеешь, за самый большой долг в мире. Разве не вы убили нашего Господа?

Джанни совершенно не ожидал того, как изменится состояние старика. Вместо того чтобы перепугаться еще сильнее, он вдруг стал странно спокойным.

— Ах, — вздохнул старый еврей.

— «Ах»? Это все, что ты можешь сказать? Разве ты можешь это отрицать, еврей?

— А есть ли мне смысл это отрицать? Разве прежде это помогало моему народу? Если мы это признаем, вы нас убиваете. Если мы это отрицаем, вы нас убиваете. Смерть — единственное, что мы от вас получаем.

— Твой народ? — Джанни приблизил свое лицо к лицу собеседника. — Хочешь, я кое-что расскажу тебе о твоем народе? Сказать тебе тайну? — Он зашептал в самое ухо старика: — Моя мать — одна из вас.

И Джанни отстранился, чтобы увидеть реакцию — крохотную искру надежды, которая загорится в его глазах. Это всегда происходило одинаково. Джанни нравилось, когда люди умирали со слабой надеждой. Так им было труднее.

Надежда появилась — в руке, которая потянулась к нему, ухватив за камзол, в глазах.

— Кровь твоей матери — твоя кровь. Ее вера — твоя вера. Вот тут… тут… — Его пальцы постучали по груди Джанни. — Ты — один из нас.

Джанни выжидал, наслаждаясь минутой. Когда он заговорил, его голос звучал мягко.

— Если ты сможешь показать мне, где во мне живет еврей — в моей селезенке, печени, в самом моем сердце, — то я возьму вот этот нож и вырежу себе селезенку, печень, сердце. Пусть даже при этом мне придется умереть, Но мне не придется этого делать, потому что меня спасла Любовь Христова. Мне нужно только каждодневно отвечать ему на эту любовь.

Во взгляде старика надежду сменило что-то иное. Молодой человек почувствовал, что именно, — и в эту секунду морщинистая рука упала и сжалась на рукояти кинжала Джанни, висевшего у него на поясе. Пальцы Джанни стиснули ладонь старика. Еврей был немолод, но руки у него оказались сильными — и смелости ему тоже не занимать. Старик выдернул из ножен кинжал и высоко его вскинул, так что острие задело ухо Джанни прежде, чем молодой Ромбо успел отвести оружие выше и в сторону, отклоняя противника назад, на стол, воспользовавшись своим весом, своим ростом, своей молодостью. Джанни навалился с такой силой, чтобы только не дать старику подняться.

— Плати долг, — проговорил он и, изогнувшись, вонзил кинжал.

Старик выкрикнул что-то по-еврейски: то ли проклятье, то ли молитву.