— Видишь ли, нельзя так вот просто сесть за стол и написать за неделю роман. Я вот ведь не пишу компьютерные программы.
— Но ведь это всего лишь короткий рассказ, — защищалась Агнес.
— Я не могу ничего о нем сказать, — сказал я, — не хочу. Я не писатель.
Агнес молчала, а я смотрел на улицу.
— Ты и не должен, — проговорила она.
— Он для меня как математическая формула, — продолжил я, — как будто где-то в голове — неизвестная величина «икс», которую надо найти. Текст все время сужается, как воронка. И в конце концов результатом окажется ноль.
Я проговорил еще какое-то время в том же духе, при этом я даже вполне верил в то, что произносил. Дело было совсем не в этом рассказе. Он был, может быть, и не так хорош, но уж точно лучше всего того, что я написал за последние десять лет.
— Ты ведь ничего не читаешь, — закончил я, — у тебя и книг нет. Как ты собираешься писать, если не читаешь?
Агнес молча нарезала яблочный пирог, который она испекла для меня.
— Хочешь с мороженым? — спросила она, не глядя на меня.
Мы поели.
— Пирог вкусный, — сказал я.
Агнес встала и подошла к компьютеру. На мониторе были звезды, светящиеся точки, летевшие из центра экрана. Когда Агнес коснулась мыши, снова появился ее рассказ. Она нажала две клавиши, и текст исчез.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Я его стерла, — ответила она, — забыли об этом. Пойдем погуляем?
Мы прошлись по кварталу. Дождь кончился, но улицы были еще мокрыми. Агнес показала мне магазин, где она покупает продукты, прачечную, ресторан, где часто ужинает. Я пытался представить себе, каково это — жить среди этих улиц, но у меня не получалось.
Агнес сказала, что ей нравится район, она себя хорошо здесь чувствует, хотя почти никого не знает. Когда мы вернулись в ее квартиру, она вытащила из шкафа стопку темных стеклянных пластинок.
— Это моя работа, — сказала она.
На первый взгляд казалось, что пластинки просто темные, но когда я присмотрелся повнимательнее, то разглядел в сером тумане крохотные точки на равных расстояниях друг от друга.
— Это рентгеновские снимки кристаллических решеток, — пояснила Агнес. — Реальное расположение атомов. Почти все таит в самой глубине симметрию.
Я вернул ей пластинки. Она подошла к окну и стала рассматривать их одну за другой на просвет.
— Самое загадочное — пустота в середине, — сказала она, — то, что остается невидимым, оси симметрии.
— Но какое это имеет отношение к нам? — спросил я. — К жизни, к тебе и ко мне? Мы асимметричны.
— У асимметрии всегда есть причина, — ответила Агнес. — Жизнь вообще возможна только благодаря асимметрии. Различию между полами. Тому обстоятельству, что время идет только в одну сторону. У асимметрии всегда есть причина и следствие.
Я еще никогда не слышал, чтобы Агнес говорила с таким воодушевлением. Я обнял ее.






