ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Город пышных дворцов и храмов, благоухающих садов и искристых фонтанов, город, носящий горделивое имя «Ворота Богов», пестрый, суетный, шумный, раздираемый внутренними распрями, подтачиваемый смутн... Роман о падении Вавилона Город пышных дворцов и храмов, благоухающих садов и искристых фонтанов, город, носящий горделивое имя «Ворота Богов», пестрый, суетный, шумный, раздираемый внутренними распрями, подтачиваемый смутным предчувствием близящегося заката, но все еще величественный и надменный, твердо верящий в свою избранность, — таким предстает в романе словацкой писательницы Маргиты Фигули легендарный Бабилу — Вавилон, столица Ново-Вавилонского, или Халдейского, царства. Роман М. Фигули в живой, увлекательной форме не только знакомит нас с одной из интереснейших страниц мировой истории, с многовековой вавилонской культурой, научными достижениями, литературой и искусством, которые надолго пережили падение Вавилонского царства и явились важной составной частью древней культуры человечества, ее книга наряду с познавательной ценностью до сих пор сохраняет свое значение страстного призыва, прямо обращенного к современности. Книга создавалась в трудные времена, в период существования марионеточного профашистского словацкого государства (1939—1944 гг.), когда все прогрессивное, демократическое подвергалось преследованиям, изгонялось из жизни и литературы. Стремясь выразить всеобщее недовольство, несогласие с политикой режима, пресмыкавшегося перед Гитлером, ввергшего народ в братоубийственную войну против Советского Союза, многие словацкие писатели в этот период, обходя рогатки цензуры, прибегают в своем творчестве к языку символов и аллегорий, в которых прорывается моральное осуждение насилий, чинимых над человеком, звучит протест против войны, смерти, политического и расового террора. Характер развернутой притчи присущ и «Вавилону» Фигули. Конечно, было бы нелепой натяжк

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Нанаи сидела с безучастным лицом, уставясь в дно колесницы.

— Или тебе не по сердцу моя речь? — спросил он ее мягко.

Нанаи сидела как неживая, уста ее точно онемели. Она ничего не ответила. Не ответила — вслух, но слова были у нее на языке и, невысказанные, тихо льнули к губам. Если б они были произнесены, Устига услыхал бы: «Прости, князь, я вынуждена причинить тебе боль, несмотря на твою доброту. Не скрою, я уважаю тебя и до конца моих дней сохраню о тебе память, как о человеке благородном и великодушном, но не требуй, чтобы я осквернила память Набусардара. Я ношу под сердцем его ребенка».

Нанаи представила, как Устига погладит ее руку и скажет еще ласковее: «Я стану отцом ребенка Набусардара и буду одинаково любить вас обоих».

Он и ответил бы так, но даже этим не склонил бы Нанаи — ее молчаливое решение было твердо и непреклонно.

Не могла она над могилой отцов и братьев так легко решать вопросы любви и жизни. Бесчестным было добиться для себя лучшей доли в пору всеобщего бедствия. Нанаи сознавала, что, лишь разделив все невзгоды, которые постигли ее племя, она получит право на искупление.

Когда Устига заговорил снова, лаская ее бездонным целительным взглядом, она еще ниже наклонила голову, и на глазах ее блеснули слезы.

Но вот, посмотрев поверх плеча возницы, Нанаи увидела впереди поворот дороги, с детства знакомый поворот, с которым связано столько дорогих ее сердцу воспоминаний; поворот дороги, змеевидной лентой уходившей к Деревне Золотых Колосьев. Чуть поодаль, на бугре, вздымались зубчатые руины святилища Энлиля. Еще недавно к бугру лепились дома из обожженного кирпича и хижины из тростника и глины. Ныне там простиралась пустошь, загроможденная развалинами и отравленная смрадом пожарищ.

Картина запустения помрачила сознание Нанаи, она перестала понимать, что говорил и говорит ей Устига, чувствуя лишь, как яростная боль потоком захлестывает все ее существо.

Постукивая, колесница неторопливо въехала в деревню и поравнялась с пустырем, где прежде стоял дом ее отца, дом Гамадана. От дома ничего не осталось, лишь пепел кое-где покрывал землю.

С трудом удерживая слезы, Нанаи подавила в себе рыдания, заставившие трепетать ее уста.

Устига понимал, что ей нелегко, и, желая утешить, повторил:

— Оттого я и предлагаю тебе кров на моей родине… Ее веки чуть дрогнули, движение это напоминало взмах крыльев подбитой, обессиленной птицы.

— Ах, князь! — тяжело вздохнула она и дала волю слезам.

— Своей любовью я хочу вознаградить тебя за все, чего ты лишилась.

Нанаи осталась глуха и к этому признанию. Лишь смутную жалость к князю ощутила она на какую-то долю секунды, но жалость не поколебала ее решения.