ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Город пышных дворцов и храмов, благоухающих садов и искристых фонтанов, город, носящий горделивое имя «Ворота Богов», пестрый, суетный, шумный, раздираемый внутренними распрями, подтачиваемый смутн... Роман о падении Вавилона Город пышных дворцов и храмов, благоухающих садов и искристых фонтанов, город, носящий горделивое имя «Ворота Богов», пестрый, суетный, шумный, раздираемый внутренними распрями, подтачиваемый смутным предчувствием близящегося заката, но все еще величественный и надменный, твердо верящий в свою избранность, — таким предстает в романе словацкой писательницы Маргиты Фигули легендарный Бабилу — Вавилон, столица Ново-Вавилонского, или Халдейского, царства. Роман М. Фигули в живой, увлекательной форме не только знакомит нас с одной из интереснейших страниц мировой истории, с многовековой вавилонской культурой, научными достижениями, литературой и искусством, которые надолго пережили падение Вавилонского царства и явились важной составной частью древней культуры человечества, ее книга наряду с познавательной ценностью до сих пор сохраняет свое значение страстного призыва, прямо обращенного к современности. Книга создавалась в трудные времена, в период существования марионеточного профашистского словацкого государства (1939—1944 гг.), когда все прогрессивное, демократическое подвергалось преследованиям, изгонялось из жизни и литературы. Стремясь выразить всеобщее недовольство, несогласие с политикой режима, пресмыкавшегося перед Гитлером, ввергшего народ в братоубийственную войну против Советского Союза, многие словацкие писатели в этот период, обходя рогатки цензуры, прибегают в своем творчестве к языку символов и аллегорий, в которых прорывается моральное осуждение насилий, чинимых над человеком, звучит протест против войны, смерти, политического и расового террора. Характер развернутой притчи присущ и «Вавилону» Фигули. Конечно, было бы нелепой натяжк

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она попросила Устигу остановить лошадей и позволить ей проститься с местами, где в течение многих поколений жил ее род.

Лошади стали.

Нанаи сошла с колесницы.

Толпы пленников, которым Устига тоже позволил передохнуть, видели, как подошла она к пожарищу и, захватив горсть пепла — все, что осталось от родного дома, — стала пересыпать его в ладонях. Нанаи озиралась вокруг в надежде увидеть среди развалин хотя бы одну живую душу, движимую тем же стремлением, какое возникло сейчас в ней самой. Но вокруг было безлюдно. Запустением и унынием веяло от руин.

Она еще раз наклонилась, пригоршней зачерпнула пепел и вернулась к колеснице.

Устига протянул руку, чтобы помочь ей сесть.

Но она медлила.

Мне нечем тебя вознаградить, князь, — молвила Нанаи, — прими же на память обо мне эту горсть пепла, ибо хочу попросить тебя… Я никогда не сомневалась в твоей доброте. Но если ты и вправду хочешь оказать мне благодеяние, позволь остаться там, где произвело меня на свет лоно матери.

Пораженный, Устига покорно позволил Нанаи высыпать ему на ладонь невесомую, как пух, сероватую пыль.

Но он тут же опомнился.

— Нет, нет, Нанаи. Ормузд на минуту помрачил мой разум. Как я могу оставить тебя в пустыне, где нет ни души, где только хищные звери рыщут? Я не решусь вернуться в Персию без тебя.

Не убеждая его ни словом, ни слезами, она вытащила из-под белого плаща дедовский кинжал и устремила на него взгляд; лицо ее было исполнено непреклонной решимости.

Устига понял.

Устига понял и почувствовал, как рушится под ним мост, который он с таким упорством возводил в своей душе через разделявшую их пропасть. Он думал, что ему удалось преодолеть коварную бездну; верил, что человеческая любовь способна сближать горные вершины и прокладывать в поднебесье пути от сердца к сердцу. И вот достаточно ничтожного куска кованого, отточенного железа, чтобы осознать — подобно двум неподвижным утесам, во веки веков противостоит человек человеку.

Сердце его сжалось, но он, пересилив себя, улыбнулся улыбкой, в которую вложил всю свою нежность и любовь. Затем извлек из кармана связку ключей и с болью в сердце сказал:

— Спрячь кинжал, Нанаи, и защищай им жизнь в своем одиночестве. Да возьми в придачу эти ключи, они от борсиппского дворца. Ты отказываешься от них? Ну, что ж… — Он посмотрел на нее долгим взглядом, затем откинул увенчанную драгоценным камнем крышечку на перстне и всыпал в углубление под ней щепотку пепла. — Я же с благодарностью принимаю твой дар — щепоть земли. Она будет поддерживать во мне надежду, .что, ступая по земле, человек всегда может вернуться к человеку.

Рыдания подступили у него к горлу, но он ни единой слезинке не позволил увлажнить свои ресницы.

Нанаи попросила позволения проститься с Улу.