Я подумал, что мои шансы сейчас никак не больше, чем пятьдесят на пятьдесят.
Кеннет Трабшоу забрал с кухни мою команду. Он выстроил их в элегантном холле девятнадцатого века с полосатыми обоями и оглядел одного за другим. Я взглянул на своих спутников его глазами: коротконогий и толстый шофер в мятом сером костюме, тощий нервный подросток, крепкий мужчина, похожий на пирата, с черной заостренной бородкой в елизаветинском стиле, и три здоровенных черных добермана с внимательным взглядом и дурным характером.
Я с улыбкой сказал Трабшоу:
– Это моя изгородь из колючей проволоки. Колючая проволока тоже выглядит не слишком презентабельно.
Он покосился на меня и сказал:
– Да, но этого недостаточно, чтобы вы с Мэриголд могли изготовить и оплатить роскошный приз и вручить его владельцу лошади, выигравшей скачку в память Мартина Стакли.
Он остановился, подумал, затем уточнил:
Он остановился, подумал, затем уточнил:
– То есть этого вполне достаточно леди Мэриголд, а вам – нет.
Он отворил парадную дверь и выпустил моих ребят. Том Пиджин торжественно поклонился на прощание, слегка подтрунивая над подобными церемониями. Псы сгрудились у его ног. Кеннет навеки завоевал расположение Тома, ответив ему на поклон.
Пока мои спутники грузились в машину, Трабшоу взял меня за рукав и отвел в сторонку.
– Очаровательная вдова Мартина Стакли, возможно, и не догадывается, что его доброму имени угрожает опасность. Мэриголд об этом наверняка не догадывается, как и публика – и, слава богу, пресса тоже. Но вам-то это известно, не так ли? Я понял это по вашей реакции на энтузиазм Мэриголд по поводу скачки в его честь. Вы полагаете, что прежде необходимо отмыть его репутацию, не так ли?
Меня обдало холодом. Я не подозревал, что кто-то, кроме меня, догадывается, что Мартин мог сознательно стать соучастником преступления.
Когда я перебирал содержимое потайного ящика в Мартиновом столе, был один неприятный момент: на глаза мне попалась ксерокопия письма, которое Мартин написал Форсу. Я с тех пор все никак не мог отделаться от воспоминаний об этой короткой записке: «…ваши формулы и методы… запишите их на видеокассету… и передайте мне на скачках в Челтнеме».
Мартин точно знал, что за сведения содержатся на этой кассете. Мог ли он с самого начала знать, что эти формулы и методы – краденые? Добросердечный Лоусон-Янг пребывает в уверенности, что Мартин был совершенно ни в чем не виноват. Однако ужасные сомнения не покидали меня – и то, что челтнемские власти их разделяют, меня отнюдь не обрадовало.
Я поинтересовался с напускной беспечностью:
– Не могли бы вы объяснить, что имеете в виду?
И Трабшоу объяснил. В голосе его звучало разочарование.






