Ясно было только одно: человечество не хотело возвращаться в хмурую весеннюю слякоть из теплого, вечнозеленого, солнечного лета…
Но было поздно. Над искалеченной Москвой уже занималась дымчатая заря. Черная плесень «капли» судорожно поджимала свои косматые маслянистые лохмотья.
Варолиев мост рухнул.
* * *
Трасса была пустынна. Иногда, конечно, проносились навстречу грузовые машины, толкнув в лобовое стекло потоком воздуха, но на этом движение и ограничивалось. Лихорадило в основном города и пригородные зоны, а здесь, на длинном перегоне севернее Вологды, особо крупных населенных пунктов не было. Лишь изредка вдалеке, между холмами и перелесками, виднелись знакомые очертания белесых зданий Центров, но из них, видимо, люди уже ушли на юг.
Шел третий день после падения эса.
Пасмурный март уже не изводил крепкими морозами, но все же ветер был еще промозглый и неприятный. Небо подвесило над стылой землей угрюмую пелену облаков и подчас даже прыскало каким-то подобием дождей, словно колоссальный испорченный пульверизатор.
Альберт Агабекович клевал носом на переднем сиденье, и если бы ремень безопасности не перехватывал наискось его грудь, то он давно бы вписался лбом в бардачок. И чего только выпендривается? Давно бы улегся сзади и спал себе спокойно…
Рысцов уверенно давил на педаль газа, прижимая ее к полу — старенькая «семерка» не выдавала спринтерских скоростей, но шла хорошо. Главное, чтобы хватило бензина. Когда они отправлялись из Каспли, троюродный дядя Петровского, одолжив за ящик водки свою машину, весомо произнес: «Топливо не помешает». И они с молчаливым соседом приволокли откуда-то из сарая пять здоровенных канистр.
«Только авто верни в целости», — обронил на прощание похожий на брахиозавра дядя Веня…
Подполковника они похоронили на второй день. Без помпы, на холме, куда он в последние дни любил ходить с профессором и разговаривать на какие-то околофилософские темы. В твердо сколоченный гроб положили его табельный «стечкин», служебное удостоверение и несколько планок с кителя, который обнаружился в личных вещах убитого. Пальнули трижды в воздух из охотничьего ружья, отдавая последнюю честь.
Все повернулись и пошли вниз, к деревне, а Андрон остался стоять возле могилы, держа клетку с Жориком в опущенной руке. И еще долго слышался после этого с холма тоскливый птичий клекот: «Кр-рах… катастр-рофа…»
На следующее утро Валера решил поехать к месту, которое указал Всеволод, перед тем как лечь в свой саркофаг и нырнуть в омут еще неизвестных рубежей сна. Настроение у Рысцова было препаршивейшее: ныли уже настоящие ссадины на кистях рук, а это было гораздо больнее, чем в эсе, да и вообще он чувствовал себя каким-то стервятником, идущим по стопам смерти.






