Что же им теперь с пустыми руками возвращаться, неудобно, и лейтенанта вон побеспокоили, тот, молоденький — лейтенант». — «Да, да, да», — говорил Месроп.
…Сабля валялась в погребе среди капустных кочанов. Невинно так лежала на земле, будто не она была саблей. Ржавая уже была. Ею когда-то срезали кочаны, да так и бросили после дела, забыли. Месроп напустился на жену:
— Да какое это твоё дело — брать в руки саблю, бестолковая, ты и уважения никакого к оружию не знаешь.
Он тут же почистил, надраил саблю, нашёл ножны и из ржавой капусторезки превратил в настоящее оружие, чтобы было хоть одно весомое доказательство его вины. Месроп сделал так, что Левон ещё долгое время после этого мог рассказывать:
— В течение всей моей сознательной жизни я развивал большую деятельность. Да-а-а… Чего только мы не видели: и саботаж, и бандитизм, и национализм! Эх, ребятки, думаете, легко нам досталась эта жизнь?
Приятно было вместо привычных будничных слов: грабли, укроп, косить, конопля, кизяк — произносить: «деятельность», «в течение сознательной жизни» и другие, только что полученные, ещё не бывшие в обороте, ещё в упаковочке, новенькие, свеженькие слова. Только вот Левон частенько путал, и ему вместо «национализм» хотелось сказать «месропизм».
Месроп тоже не остался внакладе: вернувшись в село, он несколько дней помалкивал, но потом как понесло его, как повезло: «Слыхали, Левона разоблачили…» Это он хотел сказать: «Слыхали, Берию разоблачили», «Слыхали, Левона посадили…» или: «Левона осудили…» и так далее. Надоел он всем до смерти, и никто уже не улыбался этим его шуточкам. Под конец их обоих послали работать на ферму. Так им и было сказано: «Хватит попусту трепать языком, пошли бы да в занялись делом».
За исключением работы на ферме, оба они были довольны прожитой жизнью. Один как знак отличия, как орден какой нёс факт своего заключения, другой все достижения социализма считал как бы своими личными.
Месропу казалось, что одержала верх его правда: «Мусора под снегом не скроешь. Москва, Кремль, Председателю Президиума Верховного Совета Союза ССР, пишем?..»
Все баловали его, вот в чём было дело. И Левов, и органы госбезопасности, и комиссия по расследованию дел без вины осуждённых, и тот чабан, который гладил его по голове на тропинке, и тот косарь, который отделал его, когда он пошёл на азербайджанцев с ружьём, — всё. Просто не надо было обращать на него внимания, а его ободряли или осуждали.
Уж на что медведь, и тот не погнушался, вступил с ним, как говорится, в контакт. Забыв про полуторацентнерный свой вес, связался с этим тощим, с этим тщедушным стариком.






