Старик знал, что такое Ереван, ходил по его улицам, в универмаг там заглядывал, помнил, как выглядит заголовок французской газеты, говорил: «атомная бомба», «мировая война», «Африка», «Нерон», и медведь ему казался игрушкой детских лет. Медведь был чем-то смешным и нереальным для него, как зелёное крашеное чудище из сказки.
Левон сказал ему, что в полях появился медведь.
— Заряжай пулей, — сказал Левон. — От дроби ему ничего не сделается.
— Пуля шкуру портит, — сказал на это Месроп.
— Дело твоё, — сказал Левон.
Близилась осень. Лесная прохлада делалась всё холодней, и солнце было приятно. Багряная листва покрывала уже всю землю, и родники замолкали под плотным слоев листьев, вода скапливалась на мху и капала тяжёлыми каплями. Замшелые скалы глядели на манер предков-полуварваров — сердито. Два бука, выросшие рядом, трепали друг друга ветками, и это раздражало, чибис кружил над деревьями, улетал и снова прилетал. И Месроп раз семь навёл на него ружьё, но так почему-то и не выстрелил. Лес был лесом, и хоть ты из пушек пали — всё равно ты не мог заполнить собой этот лес. Месроп был в чужом доме. Он ел ежевику и говорил себе, что вот он пришёл в лес и ест ежевику. И что он спокоен, совсем спокоен. «Я пришёл в гости к медведю и ем ежевику», — скользило по поверхности сознания, но что-то шепотком говорило ему, что нет, все это не так. Месроп думал, что где-то поблизости должно быть дерево, на нём вырублены имена — его, Андраника, Гикора, Амаяка… «Пасли свиней 25/V 22 г.». Ему хотелось, чтобы опушка наполнилась криками и возгласами того дня, потрескиванием костра, глупым их смехом и нескладными шутками. Месроп вздыхал: «Эх, денёчки были!», но на деле Месропу просто хотелось услышать сейчас человеческий голос. И спина у него деревенела, волосы становились дыбом, а шапка сама собой поднималась на голове.
— Политэкономия, — сказал Месроп громко. — Северный полюс, Южный полюс, — и, локтем чувствуя твёрдость приклада, Месроп подумал, что он нисколечко не боится и вот даже и улыбается — хороша ежевичка…
Лес притих. Буки стояли неподвижные, чибис сел на поваленное дерево и вертел головой по сторонам. Кто-то стоял неподалёку, затаив дыхание, и Месроп не решался оглянуться и посмотреть — кто. Возле ушей шумел мозг, по виску скатилась капелька пота. Медведь. Он стоял возле поваленного дерева. Месроп видел его, но не мог различить от бука. Весь бук был медведем, и весь лес был медведем. Все мышцы Месропа напряглись и снова улеглись на место. Пот высох. Месропу на секунду показалось, это его старый дед стоит там, возле бука, и, ежели как следует попросить у него прощения, все обойдётся.
— Не вру, вот те крест, — лёжа в постели, рассказывал мне Месроп. — Помню, бросил я ружьё и говорю: «Дробью заряжено, не бойся, мол, — говорю ему так и смеюсь.






