Пухлая пелена светло-серых туч беззвучно лопнула, и ослепительно-белый луч, просочившийся сквозь трещину, полоснул по соломенным волосам друида.
«Прощай»,– подумал Дэмьен и вышел, так и не сумев заставить себя произнести это слово вслух.
* * *
Она снова пила. Пыталась пить – не получалось. Не пьянела, как ни старалась. Девочки в синем не было рядом, и Диз не знала, радоваться ли тому, что ее наконец-то оставили в покое, или тосковать оттого, что бросили. Но одно она знала точно: принимать решение самой было трудно. Очень трудно. Так трудно, что она не сделала этого до сих пор, хотя времени оставалось все меньше и меньше.
Странно, о Дэмьене она совсем не думала. Боялась, что, единожды вызвав в сознании его образ, уже не сможет от него избавиться: приоткрытые запекшиеся губы, опущенные воспаленные веки, белое, с контраст-ным лихорадочным румянцем лицо, запрокинутое к небу, взмокшие у висков волосы… Такой, каким она всегда хотела его видеть,– Дэмьен ее мечты, Дэмьен-для-нее. Но теперь и это отошло на задний план, вытесненное ноющей болью в груди и... да, и еще у основания косы – так, словно с нее неудачно попытались снять скальп.
Больно.
Она отрешенно потянулась к поясу, потом вспомнила, что опорожнила синий мешочек женщины из леса полностью, и досадливо закусила губу. Плечо ее не беспокоило, нет... Ее беспокоило, что она никак не могла решиться на то, что была обязана сделать. Если задуматься – да, обязана. Почти смешно – она не задумываясь шла по трупам, если люди вставали на ее пути, а переступить через саму себя не смогла. Отрезать косу и убить его потом?.. Это же все равно что сначала разорвать девственную плеву, а потом потерять девственность. Неправильно. Гнусно. Смешно. Не так.
Она хотела потерять девственность правильно. На этот раз.
Хотела, хотела... Мало ли чего она хотела.
– Ну где ты? – не разжимая губ, спросила она.– Где ты, где? Я все-таки должна отрезать ее, да? Ну скажи: да, и все!
Девочка в синем ничего не сказала. Кажется, она снова ушла.
Диз слабо вздохнула, положила пальцы на ободок кружки, доверху наполненной вином, легко толкнула. Глина негромко стукнулась об стол, по дереву растеклась темно-мерцающая лужица. Диз никогда, даже в детстве, не боялась вида крови. Только костей. Белых. Она и снег поэтому не любила. Белый. Страшно. А красный – это ее цвет. Цвет ее волос, цвет диких маков, цвет девственной крови... цвет его лихорадочного румянца.
Это, без сомнения, ее цвет. Это
их
цвет.
«Господи,– вдруг подумала она, то ли с изумлением, то ли со страхом,– да о чем же я... о чем же я думаю?! Меня отделяет от него только стена... только коса, которую надо отрезать,– и все?!»
– Да,– сказала Диз.– И все.
Наверное, ей надо было просто произнести это. Сказать самой: да, и все. Представить...






