притвориться
, что все так просто, что никогда ничего не бывало проще, что она не чувствует холодного острого камня, безнадежно застрявшего в горле, не чувствует леденящего комка злобных слизких змей, шипящих где-то внизу живота, что не хочет закричать, сжав виски ладонями, не хочет сжаться, спрятаться, забиться в угол и ут– кнуть в ладони лицо, не хочет уснуть и проснуться где-то далеко и давно, так далеко и давно, что теперь и не вспомнить, и не думать, и не понимать, и не знать, что она подошла так близко, что уже не может остановиться... даже ради своей косы.
Она отерла липкие от вина ладони о ткань куртки, оставив на зеленом бархате темные длинные следы, подняла голову.
И увидела его.
* * *
Он шел по гладкой, как стекло, вейнтгеймской дороге, поблескивавшей в зыбком дневном свете, и, наверное, знал, что будет дальше. Вейнтгейм город небольшой... Не спрячешься. Да он больше и не хотел прятаться. Если говорить откровенно, он никогда этого не хотел. Его тело – дело другое, но эта проблема уже решена.
Поэтому он просто шел, спокойно и уверенно, лицом к бледному солнцу, по колено в жидких лучах, не думая о том, куда идет. А ведь знал куда – навстречу инициации Смерти. Спокойный, чистый, сгоревший, он шел навстречу Тьме в ярком свете ранней зимы. Он не знал, что делает, но Гвиндейл знала. А он всегда верил ей.
И потому почти не удивился, увидев посреди отполированных плиток мостовой узловатую сосновую шишку, похожую на миниатюрную голову уродливой старухи.
Дэмьен остановился, опустил голову, разглядывая частичку осеннего леса, в котором он осыпал палыми листьями Серого Оракула. Шишка лежала посреди дороги, насмешливо пялясь на Дэмьена семенами-глазницами, а он смотрел на нее, вспоминая прозрачные пальцы Гвиндейл. Он думал, что она сохранит этот почти издевательский дар, который он преподнес ей в плату за откровение, и меньше всего ожидал снова найти этот кусочек прежней жизни, грязный и уродливый, на стерильном обсидиане своего нового мира. Но он лежал здесь, вызывающе чуждый чистоте Вейнтгейма, и Дэмьен знал – хоть и понятия не имел откуда,– что Гвиндейл все-таки сберегла этот подарок – для него.
Он наклонился, несмело коснулся шишки. Мимо прогрохотала карета, тяжело ворочая золочеными колесами. Когда Дэмьен выпрямился, сжимая в похолодевших пальцах сосновую шишку Гвиндейл, карета уже сворачивала за угол, и он мельком успел увидеть белую женскую руку, безвольно вывесившуюся из окна ладонью вверх, словно ее обладательница без сознания или мертва. Он опустил глаза и посмотрел на шишку. Вне всяких сомнений, это была та самая – он узнал эту старуху. Сейчас он понял, что она чем-то похожа на женщину-менестреля из Тэберга. Такой она станет в сто двадцать лет... если не сгорит до той поры.






