О, если бы вы знали, как у бедняжки сжималось сердце, когда она принимала эти прощальные подарки!..
Наконец отъехала последняя подвода. За ней двинулись два вола, непрерывно шевелившие губами, и дворовые псы, — одного из них пришлось даже засунуть в мешок, до того не хотелось ему уходить отсюда. На фольварке появились чужие люди, а к крыльцу подкатили большая неуклюжая карета и бричка. После многократного прощания изгнанники стали рассаживаться. Юзек вскочил на козлы, три девочки разместились на переднем сиденье кареты, а напротив них — пан Анзельм и его супруга со вторым томом новейшего романа, который она не успела дочитать в старом доме.
В бричку сели пани Винцентова с Ясем.
Кучер уже щелкнул кнутом, и лошади тронулись, как вдруг пан Анзельм закричал:
— Эй, постойте-ка!..
Он выпрыгнул из кареты и вбежал обратно в пустой дом. Мгновение спустя его увидели в конторе, потом в детской, в гостиной. Он словно чего-то искал: может быть, счастья, которое его покинуло!.. Стоявшим поблизости послышалось, будто пан Анзельм что-то говорил; быть может, он упрашивал тени предков оставить старую родовую усадьбу и переселиться вместе с ним под соломенную крышу домика арендатора?
А пану Анзельму и впрямь казалось, будто с гладких, голых стен к нему тянутся невидимые руки, чтобы благословить его и обнять на прощание. Еще минута — и он уже не сможет вырваться отсюда. Лучше умереть в этих объятиях!.. Но тут он вспомнил о детях и, вернувшись в карету, приказал трогать.
Примерно с милю бричка следовала за каретой, пока не доехала до развалившейся каменной часовенки. Здесь была развилка дороги, поворот к шоссе, которое вело к Варшаве.
Карета остановилась, и в одном из окошечек появилось круглое лицо пана Анзельма.
— Э-гей! — крикнул он. — Будьте здоровы!..
— Да поможет вам бог! — ответила вдова.
Внутри кареты все пришло в движение. Вслед за тем оттуда вылез шляхтич и подбежал к бричке.
— Дорогая моя пани, — сказал он, сжимая вдову в объятиях, — благослови вас бог! А если вам там будет очень плохо, так возвращайтесь к нам. Уж сухой-то ломоть хлеба найдется для всех.
Потом он обратился к Ясю:
— А ты, мальчик, учись и слушайся матери… Если станешь когда-нибудь великим человеком, так найми меня хоть в сторожа. Будешь тогда ставить меня в угол, как я тебя не раз ставил… А что, пани, правда, я удачно сострил?
Говоря это, он громко хохотал, а по его загорелому и запыленному лицу текли слезы. Тем временем в карете Маня жаловалась, что ей неудобно сидеть; Юзек просил кучера, чтобы он дал ему вожжи; Антося, рыдая, глядела на бричку, а пани Анзельмова, положив на колени второй том начатого романа и прикрыв запавшие глаза, с блаженной улыбкой размышляла, как поступит Эрнест, предательски покинутый Люцией?..






