Дежурный врач посмотрел и присвистнул:
— Рентген!
И начал вызывать по внутреннему телефону микрохирурга, анестезиолога и велел медсестре готовить малую операционную. Мать заволновалась:
— Что?!
— Что? Зашивать!
Он провел в больнице двое суток. Отец казнился и просил прощения и — он слышал — все приставал к врачу, в коридоре, шепотом:
— Вы понимаете, мальчик играет на фортепиано, это дурацкий несчастный случай… он сможет продолжать играть? Рука восстановится?
Врач кривился в ответ:
— Нерв задет, так что… не знаю. Связки целы. Будем надеяться.
В школе вокруг него образовался непонятный ореол — одновременно и сочувствовали, и посмеивались. В нем по-прежнему видели безобидного чудака, но теперь ситуация осложнилось — ему казалось, что его считают не просто безобидным чудаком, а чудаком, над которым можно безнаказанно смеяться. Он закрылся в себе и не реагировал на реплики — настолько, что иногда не слышал задаваемых ему учителями вопросов, и это тоже вызывало смешки. Он не понимал причины такой перемены отношения к нему Кари — ведь, в конце концов, это она первой заговорила с ним. Тогда почему, зачем выставлять его посмешищем пред всем классом?!
Однажды после уроков, на выходе, его догнала Толстая Берта:
— Подожди! — ей было тяжело идти быстро. — Слушай, я хочу сказать тебе одну вещь, чтоб ты знал… Над тобой смеется группа идиоток, а не весь класс. Парни обалдели от такого ее поведения. Если бы кого другого, но чтоб тебя так… Любая девчонка мечтает о таком к ней отношении. Чего ей надо-то было?… А «благородный рыцарь» — прими это, как титул.
«Да мне наплевать на всех вас!» — чуть не крикнул он ей в лицо, но вовремя сдержался: Берта была умнее многих других и, в сущности, была несчастным человеком. Даже если она и завидовала чужой красоте и успеху, виду не показывала и уж тем более не делала гадостей, и теперь, как могла, выражала солидарность.
— Что у тебя с рукой?
— Порезался.
— Ты уже столько времени ходишь с повязкой.
— Глубоко порезался.
— Рука-то не пострадает?
— Надеюсь.
— Ну, ладно. Крепись… — с тем Берта развернулась и поковыляла в противоположную сторону.
«Задружить с толстухой, что ли? — подумал он, глядя ей вслед. — Она неплохой человек… — он вздохнул. — А потому не будем портить ей жизнь еще сильнее…»
К началу марта стало ясно, что рука, если даже и восстановится полностью, то не скоро и нелегко: пытаясь взять две октавы, он не чувствовал мизинца и безымянного пальца, а ладонь немела. Отец страдал так, что он не знал, чем его утешить и говорил, что виноват совсем другой человек, и что в пианисты он, в конце концов, не готовился, а петь можно и с порезанной рукой…
Но тогда же случилось такое, чего он не ожидал и к чему готов не был.






