Чи прав, они научатся создавать новую, более высокую цивилизацию и покорять всю Солнечную систему. В этих бесконечных просторах мы указали неизгладимый след, мы, Роджер. Наша жизнь была необычной, но в большом развитии у нее было смысл, как у жизни Джордано Бруно и тысяч таких же, которые в мусоре неведения откопали крошечный осколок правды.
Что мне было ответить ему на это? Я вдруг почувствовал себя незначительным и крошечным. Она пристыдила меня.
— Может быть потом еще раз послушаем фугу?
Я кивнул и положил ей руку на плечи. Мечты наполнили нас обоих.
Я не знаю, сколько мы сидели вот так в каюте, рядом, оторвавшись от пространства и времени; проклятая жизнь продолжалась, и это был снова Чи, вернувший нас обратно к реальности. Что это за мир такой, к котором страдания другого становятся собственной мукой? Он все еще говорил булькающим голосом.
— Я больше не выдержу, Соня, черт с ним с зубом!
— Хорошо, — сказала Соня, — наконец-то ты стал разумным…
— Подожди! — он задержал Соню. — Прежде ты покажешь мне все, да, и объяснишь тоже…
— Да, Чи.
Она хотела уйти, но несмотря на свою боль он еще не закончил свое перечисление.
— У тебя есть хорошее обезболивающее средство?
— Черт возьми, хватит! — крикнул я.
Его это никак не впечатлило. Соня вылезла из каюты.
— Постыдись, Чи!
Он жалобно посмотрел на меня.
— Она не ответила мне, Стюарт. Мои корни растут наискосок, понимаешь ты? В детстве мне два зуба выдернул сапожник — поэтому… Нет, нет, пусть лучше он останется внутри.
Его твердое намерение не продержалось долго. Боли снова привели его к Соне. Наконец, он позволил показать ему инструменты и объяснить все, пока нам будет позволено пристегнуть его ремнями.
Соня сделала ему инъекцию и через пять минут выдернула у него зуб. Мы успокоились.
Двадцать восьмое мая
Паганини кажется успокоился. В любом случае, он больше не шарахается без передышки. Только его слова все те же, и в них постоянно всплывает что-нибудь о смерти. Нам больше нет до него дела. Чи рассчитывает. Он хочет еще раз — уже в сотый раз — рассчитать точку нашей траектории, на которой мы должны катапультировать в космос капсулы. И до этого нам больше нет дела, потому что никто не принимает всерьез его иллюзии.
Гиула теперь редко покидает сад. Он стал флегматичным и немногословным. Он часами смотрит впереди себя, и каждый вопрос нужно повторять, пока он поймет его. Вчера я спросил его, о чем он постоянно думает. Он совершенно без понятия посмотрел на меня.
— Я спросил, о чем ты постоянно думаешь.
— Я ни о чем не думаю, Стюарт.
— Что это — ни о чем?
— Ничего это ничего, нирвана.
— Ты стал буддистом?
Он покачал головой и молчал.
— Скоро мы выстрелим капсулу, Гиула.
— Какую капсулу?
— Зонд с сообщением.
— Гм.
Я сдался. На пути в свою каюту мне что-то полетело в щеку.






