— Вы, — сказал он, — были совестью человечества. Я один из вас.
Гиула хотел прервать его, но Паганини вдруг затих. Глубокое удовлетворение исходило от него. Словно перед нами стоял новый человек, и у меня было такое ощущение, что он действительно прощался, прощался с нами и со всем, что в эти минуты распахнула перед ним его память. В этот светлый час он, казалось, преодолел пространство и время. В нем не было ни зла ни печали и, пожалуй, больше никакой боли. Он выглядел так, словно его тело уже перешло и только дыхание его души еще говорило с нами. Все было нереальным и ненормальным как вся наша жизнь в этих обломках. И все же его отклонение от нормы выражало что-то, что нельзя была передать словами. Это было словно смутное предчувствие, которое возвращало к хаосу создания и нащупывая дорогу впереди себя, касалась границы между жизнью и смертью.
Соня подошла к нему. Она была великолепна. Она убрала волосы с его лба.
— Не говори так много, Дали, успокойся. У тебя за плечами долгое путешествие.
— Соня, — сказал он, — Соня, я хочу тебе кое-что сказать.
Она подошла ближе, и он прошептал что-то, что мы не смогли понять. Мы поняли только ее ответ. Соня сказала:
— Я обещаю тебе, Дали.
Его энергия вдруг истощилась. Он ослабел.
Соня держала его.
— Помогите мне отнести его в лазарет.
— Он умер? — спросил я.
— Нет, — ответила она.
Гиула сказал: «Он обошел нас. Скоро он будет лежать рядом с Мишей. Хочется проявить сострадание, но даже это стало нам чуждо».
Никто не ответил. Мы отнесли его в лазарет и крепко привязали его к подпорке. Соня осталась с ним.
Двадцать второе июня
Паганини спит уже два дня. Из страха, что он может снова натворить что-нибудь, мы его то и дело разыскиваем. Он спал беспокойно, и порой разговаривал во сне. Он рассказывал что-то о большой реке и девушке. Я завидую его сну. Мои мысли не позволяют мне больше видеть картинки моей Родины. Это было так давно; ишь тусклая тень, смутное представление остались от них. На борту тишина, жуткая тишина на борту. А перед нами еще почти восемь месяцев…
Позднее…
Я долго стоял у иллюминатора. Объемные звезды зависли словно светящиеся шары вокруг нас; ни мерцают, ни движутся, гигантский театр, до них рукой подать и все же недостижимо далеко. Я хотел посмотреть на Альфу Центавра, ближайшую соседку нашего Солнца, но она не попала в мое поле зрения. Есть люди, которые серьезно говорят о том, что будущие поколения полетят к звездам. Какое кощунство над разумом! Люди никогда не покинут эту солнечную систему. Или же подобный полет должен был бы стать самоцелью, человечеству не будет от этого никакой пользы, потому что пройдут тысячелетия, пока космический корабль долетит до соседнего солнца. Возможно, однажды появятся «идеалисты», ведомые любопытством навсегда покинуть Землю.






