Монк был голоден, но понятия не имел, сколько все это может стоить, поэтому остановить кеб так и не решился.
Мальчишки-газетчики тоже что-то выкрикивали, но что именно — трудно было разобрать сквозь стук подков. Одноногий калека продавал спички.
Уличные картинки были знакомы Монку, но названий улиц он решительно не мог вспомнить.
Тоттнем-Корт-роуд. Весьма оживленное место: экипажи, телеги; женщины в широких юбках перешагивают через забитую мусором сточную канаву; хохочут два подгулявших солдата в красных мундирах; рядом — цветочница и две прачки.
Кеб свернул на Графтон-стрит и остановился.
— Приехали, сэр. Дом двадцать семь.
— Благодарю вас.
Монк неуклюже выбрался из кеба. Он был еще слишком слаб — даже такое легкое усилие далось ему с трудом. Он не знал, сколько следует заплатить кучеру, поэтому протянул ему на ладони флорин, два шестипенсовика, пенни и полпенни.
Кучер поколебался, затем выбрал шестипенсовик и полпенни, приподнял шляпу и, хлестнув вожжами по крупу лошади, уехал, оставив Монка на мостовой. А тот еще долго не мог ни на что решиться, объятый самым настоящим страхом. Он не имел ни малейшего представления о том, что или кто ожидает его за дверью этого дома.
Мимо прошли двое мужчин, поглядели удивленно. Должно быть, решили, что он заблудился. Положение было глупым. Кто выйдет открывать на его стук? Если он здесь жил, его должны все знать. Да, но насколько близко? С кем он сейчас столкнется: с другом или просто с хозяином дома? Забавно, но Монк даже не знал, есть ли у него семья!
Впрочем, в этом случае близкие непременно навестили бы его в больнице, выяснив у того же Ранкорна, где сейчас находится их родственник. Или Монк был из тех людей, которые не способны вызвать любовь и довольствуются учтивостью сослуживцев? Ранкорн тоже, вероятно, приходил к нему исключительно по долгу службы. А сам Монк — был ли он хорошим полицейским, мастером своего дела? Стоп. Что за нелепая патетика!
Он заставил себя встряхнуться. Какое ребячество! Если бы у него была семья: жена, или брат, или сестра — Ранкорн сообщил бы ему об этом. Теперь Монку предстояло расследовать собственную жизнь; ну что ж, на то он и сыщик. Он изучит каждый кусочек своего прошлого и узнает о себе все.
А начнет он с того, что постучит сейчас в эту потемневшую от времени коричневую дверь.
Он поднял руку и резко постучал. Прошло несколько отчаянно долгих минут, после чего дверь отворилась. Открыла ему полная женщина средних лет в переднике. Густые и чистые волосы небрежно уложены на затылке, лицо — приветливое.
— Ну и дела! — воскликнула она. — Храни господь мою душеньку, никак мистер Монк вернулся? А я, главное, вот только сегодня утречком говорила мистеру Уорли: если не объявится — значит, надо сдавать комнаты. Неприятно, конечно, но жить-то надо.






