ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244... Эвальд Васильевич Ильенков Спиноза (материалы к книге) Э.В. Ильенков: личность и творчество Москва Наука 1999 Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244 Даже у философов, которые придали своим работам систематическую форму, как, например, у Спинозы, действительное внутреннее строение его системы совершенно отлично от формы, в которой он сознательно ее представил К. Маркс Что касается философии Спинозы, то она очень проста и в целом ее легко понять Г.В.Ф. Гегель Спиноза и философия Не только каждая нация, но и каждая эпоха вырабатывает свой язык, в котором она выражает себя, свой неповторимый облик, свой мир, свой кругозор. И при переводе с языка на язык обязательно что-то утрачивается и что-то приобретается – перевод всегда чем-то отличается от оригинала, несмотря на мучительные усилия переводчика подыскать те единственно точные слова и обороты речи, которые оформили бы в иноязычном сознании совершенно эквивалентные образы и понятия. А иногда перевод и вовсе становится невозможным, даже в пределах одного и того же национального языка. Попробуйте перевести учебник «сопромата» на язык первоклассника – это так же неосуществимо, как и перевод лирики Петрарки или Пушкина на убогий жаргон любителей «прошвырнуться с девочками по Бродвею»... Ибо люди, говорящие на этих разных языках, живут в совершенно разных, непохожих друг на друга, мирах, хотя в пространстве и времени они – соседи, живущие не только под одним и тем же небом, но даже, может быть, и под одной крышей. Да, школьник не поймет Эйнштейна, а «чувак» – Петрарку. В его «языке» попросту нет эквивалентных терминов. Конечно, «термины» он может и выучить – но только как попугай или граммофон. Смысл и значение этих терминов для него останутся неведомыми, так как в том мире, в котором он живет, нет соотв

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Проблемы,

которые – и именно потому, что это были не схоластически-философские проблемы

– могут быть и должны быть выражены на языке, понятном всем и каждому, – без

употребления хотя бы одного-единственного специально-философского термина. А

уже потом, после того, как мы сделаем их понятными, мы сможем показать, как эти

проблемы были выражены им на специальном философском языке, на языке науки 17-го

столетия, и что из этого вышло.

А «вышло» из этого очень многое. Специально-философские понятия

отличаются одним любопытным свойством. Когда реальная, всем и каждому понятная

проблема оказывается выраженной через них, она вдруг – не переставая быть по-прежнему

понятной – поворачивается неожиданными для самого переводчика сторонами. Она

проясняется в таких ее общих контурах, которые остаются вообще невидимыми до

«перевода» с языка непосредственной жизни – на язык философии. Секрет этой удивительной

способности философских понятий заключается в том, что эти понятия шлифовались

веками и потому как бы сконденсировали в себе вековой и даже тысячелетний опыт

мышления людей о себе и о мире. Поэтому-то любая проблема, вырастающая из гущи

жизни и потому кажущаяся чисто «местной» проблемой уже только тем, что ее выразили

через эти понятия, вдруг начинает выглядеть по-иному, так как она ставится тем

самым в контекст всего всемирно-исторического опыта. Иногда она оказывается пустой

и давно разрешенной. Иногда, наоборот, оказывается, что та маленькая трещинка,

которую надеялись легко замазать несложными рассуждениями и действиями, на самом-то

деле проходит через самое сердце современного мира, а потому составляет вовсе

не узко-местную проблему, какой она до этого казалась, а принципиальную проблему

всей современной культуры. А тем самым и всей человеческой культуры – как прошлой,

где она не была решена, так и будущей, на долю которой досталось и решение, и

необходимость этого решения.

Со Спинозой случилось именно это последнее. Но это стало ясно и

для него самого, и для окружающих лишь позже. Лишь тогда, когда он выразил непосредственно-животрепещущую

проблему, мучавшую и его, и тысячи его современников, через четко продуманные

«философские» понятия, определения и категории. Только тогда она встала и перед

ним, и перед последующими веками, во весь свой исполинский рост. Ее перестали

загораживать мелочи и подробности, в одеянии коих она столкнулась с юношей Барухом

Спинозой на улицах Амстердама.

Если бы он ее через эти понятия не выразил, она прошла бы мимо

него как десятки, сотни и тысячи местных амстердамских проблемок, – и он бы не

узнал в этой прохожей ту бессмертную Музу Философии, с которой беседовали до

него Сократ и Аристотель, Бруно и Декарт.