ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244... Эвальд Васильевич Ильенков Спиноза (материалы к книге) Э.В. Ильенков: личность и творчество Москва Наука 1999 Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244 Даже у философов, которые придали своим работам систематическую форму, как, например, у Спинозы, действительное внутреннее строение его системы совершенно отлично от формы, в которой он сознательно ее представил К. Маркс Что касается философии Спинозы, то она очень проста и в целом ее легко понять Г.В.Ф. Гегель Спиноза и философия Не только каждая нация, но и каждая эпоха вырабатывает свой язык, в котором она выражает себя, свой неповторимый облик, свой мир, свой кругозор. И при переводе с языка на язык обязательно что-то утрачивается и что-то приобретается – перевод всегда чем-то отличается от оригинала, несмотря на мучительные усилия переводчика подыскать те единственно точные слова и обороты речи, которые оформили бы в иноязычном сознании совершенно эквивалентные образы и понятия. А иногда перевод и вовсе становится невозможным, даже в пределах одного и того же национального языка. Попробуйте перевести учебник «сопромата» на язык первоклассника – это так же неосуществимо, как и перевод лирики Петрарки или Пушкина на убогий жаргон любителей «прошвырнуться с девочками по Бродвею»... Ибо люди, говорящие на этих разных языках, живут в совершенно разных, непохожих друг на друга, мирах, хотя в пространстве и времени они – соседи, живущие не только под одним и тем же небом, но даже, может быть, и под одной крышей. Да, школьник не поймет Эйнштейна, а «чувак» – Петрарку. В его «языке» попросту нет эквивалентных терминов. Конечно, «термины» он может и выучить – но только как попугай или граммофон. Смысл и значение этих терминов для него останутся неведомыми, так как в том мире, в котором он живет, нет соотв

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В чем была его вина? Исключительно в том, что он не пожелал примкнуть

ни к одной из существующих религиозных партий. И все партии объединились против

него. На него легла тягчайшая вина – вина невиновности, вина нежелания связывать

себя с вероучениями, во имя коих вот уже тысячелетия совершались все кровавые

злодеяния в мире. И все вероучения, забыв про свои распри, выступили против него

единым фронтом. Началась травля, инсинуации, сплетни, клевета, доносы.

Он мог бы легко избавиться от всего этого, публично заявив себя

новообращенным христианином, подвергнуться крещению, да выступить разок-другой

с обличениями тех глупостей иудейской обрядности, которые были для него очевидны.

От него требовалось только одно – обругать одну религию и обрядность ради возвеличения

другой религии и обрядности. И посещать отныне – вместо синагоги – церковь, не

веруя в ее преимущества перед синагогой, а просто ради формального приличия,

посмеиваясь над ней про себя, оставаясь в душе снисходительным скептиком. Стоило

сделать это – и он прослыл бы среди христиан добрым и благонамеренным обывателем,

мог бы спокойно зарабатывать себе на жизнь шлифовкой стекол, наслаждаться плодами

своего честного труда и семейным счастьем да беседами с такими же умными и снисходительными

к чужим слабостям людьми... Так мало надо было заплатить за возможность спокойно

жить, трудиться и мыслить!

Но Спиноза не заплатил христианам даже этого ломаного гроша, как

ни уговаривали его сделать это его многочисленные доброжелатели, думавшие примерно

так же, как он, искренне желавшие ему добра и убеждавшие его посчитаться с предрассудками

века. Он действительно мог бы поступить так, – откупиться от злобной религиозной

черни ничего не стоящим для умного человека пустяком – формальным признанием

преимуществ христианского вероучения перед всеми другими и формальным же соблюдением

христианской обрядности. Тогда от него отвязались бы и христиане, и евреи (поскольку

христиане взяли бы его под защиту), – и он мог бы спокойно жить, работать и думать

про себя, как он хочет. Он мог это сделать.

Но тогда человечество не имело бы философа Бенедикта Спинозы.

Оно обрело бы в его лице всего-навсего лишнего благонамеренного

амстердамского обывателя – достаточно умного, чтобы думать точно так же, как

думал и писал известный всему миру философ Спиноза, но достаточно осмотрительного,

чтобы никогда и никому, кроме ближайших друзей, не высказывать свои мысли вслух,

а тем более – в книгах...

Он поступил так, как он поступил. Поступив так, он и стал на путь,

сделавший его Бенедиктом Спинозой, обессмертив свое имя.

Можно предполагать, что людей, сравнимых с ним в отношении ума,

проницательности и наблюдательности, в тогдашнем Амстердаме было немало.