Думаем, что лорд Рассел, рассмотренный сквозь увеличивающие стекла
мышления Спинозы, будет понятен до конца и не будет представлять собою ровно
никакой загадки.
Итак, приступим к «переводу» Спинозы на язык, понятный всем и каждому.
При этом мы не будем следовать тому формальному порядку, в котором сам Спиноза
разворачивает свою теорию, двигаться по цепочке его «дефиниций», «теорем», «аксиом»
и «схолий». Эта цепочка будет иметь силу убедительности и доказательности лишь
после того, как мы проникнем в действительное «внутреннее строение системы»,
– то самое ее бессмертное реальное содержание, которое нам надо передать на языке
XX столетия.
Но сначала – прежде чем разъяснять логику учения – познакомим читателя
с его автором.
Индивидуум есть сын своего народа, своего мира, и он лишь проявляет субстанциальность
последнего в своей собственной форме
Г.В.Ф. Гегель
От бога – к природе, от религии – к философии
Философом, как и каждый из нас, Спиноза рожден не был. Философом
он стал, сделался. А еще точнее – философом его сделали его эпоха, его народ,
его мир, которым он был нужен. Почему именно его? На этот вопрос тоже можно ответить,
хотя это и не так уж важно, на его долю выпало свершить дело, которое кто-то
должен был совершить, не он, так другой. Слишком напряжена была потребность ясно
понять некоторые вещи, ответить на некоторые вопросы, в тисках которых бился
каждый живой человек его дней. А тиски эти сжимались все туже и туже, все больнее
сдавливая психику людей, все крепче стискивая их мозг и создавая в нем такое
давление мысли, которое не могло не прорвать изнутри тонкие оболочки этого нежного
органа, – не могло не вырваться наружу криком, словом, хотя бы шепотом.
И оно прорвалось, высказало себя негромким голосом слабогрудого
юноши, отличавшегося от рядом с ним живших людей очень немногим. Может быть,
тем, что взгляд его глаз был чуточку внимательнее, а нервы – раздражительнее
и сон похуже. Может быть, тем, что ему посчастливилось в детстве уже изучить
латынь, на которой предпочитали изъясняться в его дни все искатели истины. Может
быть, большей честностью в отношении к своим словам и доверчивостью к словам
других, которая быстро разбилась, столкнувшись с фальшью и лицемерием... Может
быть. Во всяком случае никаких сверхчеловеческих качеств, которым можно было
бы подивиться как таинственному чуду, у этого человека не было.
Но случилось чудо – тихая речь задумчивого и грустного юноши, усиленная
эхом молвы, загрохотала, подобно весеннему грому, в интеллектуальном небе всего
европейского континента – его слова передавались на тысячи километров, их повторяли
на разных языках то с восторгом, то с ужасом, но нигде – с безразличным равнодушием.






