ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244... Эвальд Васильевич Ильенков Спиноза (материалы к книге) Э.В. Ильенков: личность и творчество Москва Наука 1999 Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244 Даже у философов, которые придали своим работам систематическую форму, как, например, у Спинозы, действительное внутреннее строение его системы совершенно отлично от формы, в которой он сознательно ее представил К. Маркс Что касается философии Спинозы, то она очень проста и в целом ее легко понять Г.В.Ф. Гегель Спиноза и философия Не только каждая нация, но и каждая эпоха вырабатывает свой язык, в котором она выражает себя, свой неповторимый облик, свой мир, свой кругозор. И при переводе с языка на язык обязательно что-то утрачивается и что-то приобретается – перевод всегда чем-то отличается от оригинала, несмотря на мучительные усилия переводчика подыскать те единственно точные слова и обороты речи, которые оформили бы в иноязычном сознании совершенно эквивалентные образы и понятия. А иногда перевод и вовсе становится невозможным, даже в пределах одного и того же национального языка. Попробуйте перевести учебник «сопромата» на язык первоклассника – это так же неосуществимо, как и перевод лирики Петрарки или Пушкина на убогий жаргон любителей «прошвырнуться с девочками по Бродвею»... Ибо люди, говорящие на этих разных языках, живут в совершенно разных, непохожих друг на друга, мирах, хотя в пространстве и времени они – соседи, живущие не только под одним и тем же небом, но даже, может быть, и под одной крышей. Да, школьник не поймет Эйнштейна, а «чувак» – Петрарку. В его «языке» попросту нет эквивалентных терминов. Конечно, «термины» он может и выучить – но только как попугай или граммофон. Смысл и значение этих терминов для него останутся неведомыми, так как в том мире, в котором он живет, нет соотв

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И опять обрушиваются топоры

палачей на головы приговоренных, опять льется кровь, опять грохочут орудия, ломаются

шпаги и свистят в воздухе розги... Гибнут люди за власть, за металл, за хлеб,

за право жить и работать, за убеждения и иллюзии – во славу Господню, во имя

господа Иисуса Христа, короля и отечества. Оглашают мир крики ярости и боли,

ненависти и отчаяния... И тихие голоса обессилевших, надломленных и искалеченных

взывают к небу, к бесконечной благости и милости Божией – доколе, о Господи?

Помилуй нас, грешных! Заступись за нас, милосердная дева Мария!

Но опять и опять гремят орудия, снова и снова трещит пламя, пожирающее

жизнь, рушатся стены крепостей и жилищ, врываются в мирные селения опьяневшие

от крови и алкоголя орды, прокладывая дорогу эпидемиям, голоду, насилию.

А люди живут. Люди трудятся. Люди отливают стволы пушек и возводят

храмы, вытесывают мачты кораблей и высекают из мрамора статуи, плавят сталь и

чугун, ткут льняные и шелковые полотнища, вьют веревки и выковывают органные

трубы, чеканят золото и косят золотые колосья, растят детей и вычерчивают на

бумаге замысловатые чертежи и формулы. Люди пишут книги, стараясь объяснить и

себе, и другим запутанные загадки человеческого бытия, пытаясь высчитать и вычислить,

рассчитать, измерить и взвесить все, что видят вокруг себя, все, что делают их

собственные руки, силясь ответить на проклятый вопрос – почему же бедствия столь

долговечны и где искать опору своим надеждам, своей уверенности в завтрашнем

дне. Силясь отыскать, наконец, истину. Прочную истину в этом запутанном и безумном

мире. Истину, которая не зависела бы от капризов власть имущих, от неожиданных

вспышек гнева и ярости, от безысходных пререканий между католиками и протестантами,

между христианами и мусульманами, между французами и немцами, испанцами и голландцами.

Истину, которая была бы так же прочна и надежна, как фундамент тысячелетнего

храма, и ясна, как колоннада Акрополя. Истину, которая давала бы такой же надежный

ориентир в жизни, какой дают созвездия мореплавателю. Тот ясный ориентир, которого

не дают людям веления и заветы капризного и неисповедимого в путях своих Господа Бога...

В этом мире и был рожден мальчик, названный Барухом де Эспинозой.

И надо сказать, что ему повезло с самого начала. Он проснулся к сознательной

жизни в самом, пожалуй, цивилизованном углу тогдашней Европы, тогдашнего мира,

– в тихой Голландии, в благословенных Нидерландах, – в стране, сумевшей на время

отгородиться от безумия стихий своего века, и в то же время – гостеприимно открывшей

двери всему тому богатству, которым этот век мог поделиться с ней.