И опять обрушиваются топоры
палачей на головы приговоренных, опять льется кровь, опять грохочут орудия, ломаются
шпаги и свистят в воздухе розги... Гибнут люди за власть, за металл, за хлеб,
за право жить и работать, за убеждения и иллюзии – во славу Господню, во имя
господа Иисуса Христа, короля и отечества. Оглашают мир крики ярости и боли,
ненависти и отчаяния... И тихие голоса обессилевших, надломленных и искалеченных
взывают к небу, к бесконечной благости и милости Божией – доколе, о Господи?
Помилуй нас, грешных! Заступись за нас, милосердная дева Мария!
Но опять и опять гремят орудия, снова и снова трещит пламя, пожирающее
жизнь, рушатся стены крепостей и жилищ, врываются в мирные селения опьяневшие
от крови и алкоголя орды, прокладывая дорогу эпидемиям, голоду, насилию.
А люди живут. Люди трудятся. Люди отливают стволы пушек и возводят
храмы, вытесывают мачты кораблей и высекают из мрамора статуи, плавят сталь и
чугун, ткут льняные и шелковые полотнища, вьют веревки и выковывают органные
трубы, чеканят золото и косят золотые колосья, растят детей и вычерчивают на
бумаге замысловатые чертежи и формулы. Люди пишут книги, стараясь объяснить и
себе, и другим запутанные загадки человеческого бытия, пытаясь высчитать и вычислить,
рассчитать, измерить и взвесить все, что видят вокруг себя, все, что делают их
собственные руки, силясь ответить на проклятый вопрос – почему же бедствия столь
долговечны и где искать опору своим надеждам, своей уверенности в завтрашнем
дне. Силясь отыскать, наконец, истину. Прочную истину в этом запутанном и безумном
мире. Истину, которая не зависела бы от капризов власть имущих, от неожиданных
вспышек гнева и ярости, от безысходных пререканий между католиками и протестантами,
между христианами и мусульманами, между французами и немцами, испанцами и голландцами.
Истину, которая была бы так же прочна и надежна, как фундамент тысячелетнего
храма, и ясна, как колоннада Акрополя. Истину, которая давала бы такой же надежный
ориентир в жизни, какой дают созвездия мореплавателю. Тот ясный ориентир, которого
не дают людям веления и заветы капризного и неисповедимого в путях своих Господа Бога...
В этом мире и был рожден мальчик, названный Барухом де Эспинозой.
И надо сказать, что ему повезло с самого начала. Он проснулся к сознательной
жизни в самом, пожалуй, цивилизованном углу тогдашней Европы, тогдашнего мира,
– в тихой Голландии, в благословенных Нидерландах, – в стране, сумевшей на время
отгородиться от безумия стихий своего века, и в то же время – гостеприимно открывшей
двери всему тому богатству, которым этот век мог поделиться с ней.






