ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244... Эвальд Васильевич Ильенков Спиноза (материалы к книге) Э.В. Ильенков: личность и творчество Москва Наука 1999 Э.В. Ильенков: личность и творчество. Москва, 1999, с. 202-244 Даже у философов, которые придали своим работам систематическую форму, как, например, у Спинозы, действительное внутреннее строение его системы совершенно отлично от формы, в которой он сознательно ее представил К. Маркс Что касается философии Спинозы, то она очень проста и в целом ее легко понять Г.В.Ф. Гегель Спиноза и философия Не только каждая нация, но и каждая эпоха вырабатывает свой язык, в котором она выражает себя, свой неповторимый облик, свой мир, свой кругозор. И при переводе с языка на язык обязательно что-то утрачивается и что-то приобретается – перевод всегда чем-то отличается от оригинала, несмотря на мучительные усилия переводчика подыскать те единственно точные слова и обороты речи, которые оформили бы в иноязычном сознании совершенно эквивалентные образы и понятия. А иногда перевод и вовсе становится невозможным, даже в пределах одного и того же национального языка. Попробуйте перевести учебник «сопромата» на язык первоклассника – это так же неосуществимо, как и перевод лирики Петрарки или Пушкина на убогий жаргон любителей «прошвырнуться с девочками по Бродвею»... Ибо люди, говорящие на этих разных языках, живут в совершенно разных, непохожих друг на друга, мирах, хотя в пространстве и времени они – соседи, живущие не только под одним и тем же небом, но даже, может быть, и под одной крышей. Да, школьник не поймет Эйнштейна, а «чувак» – Петрарку. В его «языке» попросту нет эквивалентных терминов. Конечно, «термины» он может и выучить – но только как попугай или граммофон. Смысл и значение этих терминов для него останутся неведомыми, так как в том мире, в котором он живет, нет соотв

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Поэтому именно сюда укрылся со своими рискованными

размышлениями француз Рене Декарт, а сломленный зрелищем орудий пыток Галилей

тайком переслал для напечатания свой заветный трактат. Сюда, в Нидерланды, старались

перебраться, рискуя и жизнью, и имуществом, сотни и тысячи упрямых и деятельных

людей, которым невмоготу стало жить у себя дома, – в Португалии и Испании, во

Франции и в Польше, в Англии и германских княжествах. И сюда же, через двадцать

лет после смерти Спинозы, прибыл учиться уму-разуму молодой Петр Алексеевич,

замысливший перестроить на европейский лад жизнь своей Московии...

В порту Амстердама выгружали, грузили, перегружали товары, заключали

сделки и договоры, слышалась и английская, и испанская, и индийская, и русская

речь, звенели золото и серебро, шуршали бумаги, а ароматы диковинных фруктов

с Молуккских островов смешивались с запахом смолистого мачтового леса российского

севера... Здесь можно было увидеть и услышать всё, чем богат был тогдашний мир,

всё, чем мог поделиться внутри себя род человеческий... Сюда стекались и слухи,

и цифры коммерческой информации, и тайные сведения о планах иноземных владык,

и достоверные рассказы очевидцев, и письма, и книги – здесь можно было жить жизнью

мира, всеми его радостями и бедами, можно было сравнивать, сопоставлять, спорить...

Неудивительно, что именно здесь родился мыслитель, сумевший поставить

фундаментальные проблемы своего века с такой четкостью и остротой, которым и

ныне можно позавидовать, – и не только поставить, но и решить на таком уровне,

который и поныне, триста лет спустя, оказывается трудно достижимым для многих

и многих мыслителей, философов и естествоиспытателей. Неудивительно, ибо именно

здесь, в Нидерландах, можно было ставить и решать большие проблемы не на узкой

базе провинциального опыта, а на уровне мировой культуры. На основе, как любят

теперь выражаться, «максимума информации».

О жизни Спинозы мы знаем не так-то уж много достоверного. Документов

от нее осталось мало (если не считать, разумеется, изданных вскоре после его

кончины сочинений), да и не богата эффектными событиями была эта жизнь. Достаточно

уверенным тут можно быть только в самых общих контурах судьбы и личности, а подробности

и детали его взаимоотношений с веком и миром так и останутся, по-видимому, навсегда

уделом поэтически-окрашенной фантазии. Уже ближайшие ему по времени биографы

вынуждены были реконструировать эти детали и подробности со слов и воспоминаний,

сильно окрашенных симпатиями и антипатиями, – должны были верить одним и не верить

другим, руководствуясь при этом своими собственными представлениями о его личности

и о его мыслях... Многого поэтому мы не узнаем с совершенной точностью уже никогда.