Чем больше миссис Жилина мне рассказывает, тем ужаснее она становится в моих глазах.
— Вы спланировали это еще тогда, когда Катя начала работать на Уильяма? — спрашиваю я, по-прежнему не в силах осознать масштаб ее двуличности.
— Вы меня неправильно поняли. На подготовку наживки ушли годы, но окончательно ловушка сформировалась лишь в самый последний момент. Многое из того, что я сделала, было импровизацией. У меня не было намерений впутывать Катю или Андрея. Лишь после того как Андрей сообщил мне о своей болезни и разъяснил, что он хочет совершить до того, как умрет, я разглядела возможность мести.
— Андрей никогда не одобрил бы убийства, — возражаю я, чувствуя необходимость высказать его точку зрения.
— Конечно, нет, — соглашается она. — Убедить его сделать то, что он в результате сделал, и так было очень тяжело. Андрей всегда весьма неохотно позволял цели оправдывать средства. Я убедила его воспринимать деньги Уильяма как свое наследство — наследство, которое лучше потратить на больных и обездоленных, чем на очередное крыло для Метрополитен-музея. Единственный плюс болезни Андрея состоит в том, что он так и не узнал об убийстве вашей жены. Чувство вины раздавило бы его.
— Вы обернули его добрые намерения на службу вашей мести.
— Нет, — решительно возражает миссис Жилина. — Я верно служила нам обоим.
— Согласился бы с вами Андрей?
— Толстой или кто-то из его последователей, возможно, написал бы великую и объемистую книгу на тему нравственности моего поведения. Я сделала то, что считала лучшим для своих детей и для наследия профессора фон Штерна. Я совершала ужасные поступки — даже хуже тех, о которых вам известно, — чтобы отстоять их интересы и отомстить за
Bon papa
. Я потеряла невинность в тот вечер, когда Уильям изнасиловал меня, и поступилась своими принципами в тот день, когда пришла умолять его о помощи. Возможно, мы с ним вместе будем гореть в аду, но я не жалею ни о чем.
Я не жалею ни о чем. «Je Ne Regrette Rien», название старой французской песни Эдит Пиаф, которую напевал мой отец, как только моя мать начинала укорять его за отлучки или измены, когда мы сидели за обеденным столом. Он начинал тихо, с нарочитым акцентом, слегка отбивая такт пальцем на столе, постепенно усиливая звук, пока его голос не начинал заглушать ее обвинения, а удары его кулака — сбрасывать посуду на пол. Я знал, что ему не следовало смеяться над ней, но у меня никогда не хватало мужества заявить ему об этом. Мать в рыданиях убегала в их спальню, а отец приказывал мне погрузить телескоп в машину. В такие ночи мы оставались вдвоем до рассвета, и мой отец время от времени отхлебывал виски из фляги, предлагая иногда и мне сделать глоток, и мы по очереди выли на луну.






