Сколь долгое ожидание!
— Полагаю, все-таки тебя нет нужды ликвидировать, — наконец-то он принял решение. — Ты был нам полезен. Сегодня ты совершил подвиг. Но это ровным счетом ничего бы не стоило, если бы твои россказни имели хоть какой-нибудь вес.
— То есть… как это…
— Ну, не обижайся, но вообще-то тебя считают придурком. Твоим россказням никто бы не поверил.
— Придурком? — Краска залила лицо молодого человека, по крайней мере, мы вправе так полагать.
— На твое же счастье… Мы в курсе твоих хождений в музеи, твоих странных отношений с Себастьяном и Магдалиной. А уж явно тронутым сочли тебя, когда ты взял под свою крышу этого Эс Ге. Высшего альтруизма не понимают. Да уж, тебя считают… — Он постучал пальцем по виску, он поспешил прибавить, что лично он подобной точки зрения не разделяет. Хотя, по крайней мере, человеком со странностями милого Фа-Соля признать необходимо. Впрочем, исполняющие обязанности служителей культа и органисты, кажется, и должны несколько отличаться от простых смертных.
Вдруг он вскочил на ноги из своей необычной позы — будто пружина разжалась, удивился молодой человек, конечно, удивился лишь в той мере, какая возможна в столь критической ситуации.
— Я сам тебя провожу. Не то здесь всякое может случиться.
Так он и сделал.
Они снова миновали цепочку потайных коридоров, спускались даже по винтовой лестнице и на лифте.
— Не кажется ли тебе, что побоища на футбольном поле были излишни? И вообще игры слишком вульгарны. Хотя бы стрельба по урильнику Жозефины, — набрался смелости молодой человек.
— Для таких, как ты, конечно. А народ хочет хлеба и зрелищ. С хлебом-то у нас не так уж хорошо…
— Мне неловко из-за Станционного Графа. Он проявил враждебный государству дух, он диссидентничал, — вздохнул молодой человек.
— Эти типы не составляют для нас проблемы. По крайней мере, сколько-нибудь серьезной проблемы, — рассеянно молвил провожатый.
— И на стадионе смешки раздавались…
— Сущие пустяки! Даже если бы удалась их затея, наверняка заранее продуманная, несомненно пакостная, на мою голову свалилась бы масса неприятностей, но никакой катастрофы не произошло бы. Разве кое-кто стал бы называть нашего дорогого Моноцетти Долгой Попой, — рассмеялся провожатый.
— Ты смеешься? — Молодой человек был крайне изумлен. Даже оглянулся по сторонам — не услышал ли кто-нибудь.
— В устах народа даже самые низкопробные вульгаризмы приобретают порой оттенок сочувственный, если не сказать — ласкательный. Так всегда было. С умилением говорили об императоре-толстяке или о генерале-медном-лбе, что никогда не вредило их репутации. Может быть, делало их ближе. А смешки — я их тоже слышал — были безобидные. Я и мы, дорогой Фа-Соль, больше всего должны бояться тех, кто не пришел на сегодняшние торжества.






