ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Энн Ветемаа известен не только эстоноязычным читателям, но и русскоязычным. Широкую известность писателю принес в 1962 году роман «Монумент», за который Ветемаа получил всесоюзную Государственную прем... Пришелец Энн Ветемаа 1 Он пунктуально — в один и тот же день недели и в определенный час — приходил в старый второразрядный музей где-то на краю города, да, в жалкий музей естественной истории с непременным медвежьим чучелом — поддельная хитринка карих стеклянных глазок в печальном противоречии с облезлой грудью, свалявшейся шерстью, отдающей нафталином, и залитой киноварью пастью; эта ощеренная при помощи замысловатых стальных распорок пасть с пластмассовыми зубами, по-видимому, долженствовала создать у посетителей впечатление, будто зверь сейчас издаст радостный рык, наткнувшись на улей, кстати, услужливо придвинутый к его стопам, даже вон две-три пчелки на летке, правда, давно почившие. Двинувшись дальше, пожалуй, мы заметили бы волка, задравшего овцу. Однажды морозным утром тощего серого разбойника нашли на гребне сугроба: он лежал, оскалив зубы и протянув ноги. Однако в руках опытного чучельника Canis lupus помаленьку обрел былое достоинство, былую красу, так что даже вот расправился с овечкой. Да, наш герой выбрал именно такой тихий музей, чтобы в рассеянном верхнем свете, льющемся сквозь матовые колпаки, думать свои думы, по поводу коих нам остается лишь строить догадки. Догадки? Ну, в некотором роде, поскольку молодой человек изредка делал пометки в маленьком блокноте, на обложке какового, хоть и таимой ревностно от посторонних взглядов, одной из музейных смотрительниц все же удалось разобрать каллиграфическую надпись: "Мысли о гармонии мира и ее обеспечении". От подобного словосочетания добросердечная тетушка, конечно же, покачала головой, но ее уважение к загадочному посетителю только возросло. Кто знает, может быть, молодой природолюб и не очень-то задержив

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сколь долгое ожидание!

— Полагаю, все-таки тебя нет нужды ликвидировать, — наконец-то он принял решение. — Ты был нам полезен. Сегодня ты совершил подвиг. Но это ровным счетом ничего бы не стоило, если бы твои россказни имели хоть какой-нибудь вес.

— То есть… как это…

— Ну, не обижайся, но вообще-то тебя считают придурком. Твоим россказням никто бы не поверил.

— Придурком? — Краска залила лицо молодого человека, по крайней мере, мы вправе так полагать.

— На твое же счастье… Мы в курсе твоих хождений в музеи, твоих странных отношений с Себастьяном и Магдалиной. А уж явно тронутым сочли тебя, когда ты взял под свою крышу этого Эс Ге. Высшего альтруизма не понимают. Да уж, тебя считают… — Он постучал пальцем по виску, он поспешил прибавить, что лично он подобной точки зрения не разделяет. Хотя, по крайней мере, человеком со странностями милого Фа-Соля признать необходимо. Впрочем, исполняющие обязанности служителей культа и органисты, кажется, и должны несколько отличаться от простых смертных.

Вдруг он вскочил на ноги из своей необычной позы — будто пружина разжалась, удивился молодой человек, конечно, удивился лишь в той мере, какая возможна в столь критической ситуации.

— Я сам тебя провожу. Не то здесь всякое может случиться.

Так он и сделал.

Они снова миновали цепочку потайных коридоров, спускались даже по винтовой лестнице и на лифте.

— Не кажется ли тебе, что побоища на футбольном поле были излишни? И вообще игры слишком вульгарны. Хотя бы стрельба по урильнику Жозефины, — набрался смелости молодой человек.

— Для таких, как ты, конечно. А народ хочет хлеба и зрелищ. С хлебом-то у нас не так уж хорошо…

— Мне неловко из-за Станционного Графа. Он проявил враждебный государству дух, он диссидентничал, — вздохнул молодой человек.

— Эти типы не составляют для нас проблемы. По крайней мере, сколько-нибудь серьезной проблемы, — рассеянно молвил провожатый.

— И на стадионе смешки раздавались…

— Сущие пустяки! Даже если бы удалась их затея, наверняка заранее продуманная, несомненно пакостная, на мою голову свалилась бы масса неприятностей, но никакой катастрофы не произошло бы. Разве кое-кто стал бы называть нашего дорогого Моноцетти Долгой Попой, — рассмеялся провожатый.

— Ты смеешься? — Молодой человек был крайне изумлен. Даже оглянулся по сторонам — не услышал ли кто-нибудь.

— В устах народа даже самые низкопробные вульгаризмы приобретают порой оттенок сочувственный, если не сказать — ласкательный. Так всегда было. С умилением говорили об императоре-толстяке или о генерале-медном-лбе, что никогда не вредило их репутации. Может быть, делало их ближе. А смешки — я их тоже слышал — были безобидные. Я и мы, дорогой Фа-Соль, больше всего должны бояться тех, кто не пришел на сегодняшние торжества.