Оказалось, что мое предыдущее увлечение не оставило никакого неприятного осадка, и это давало определенные надежды на будущее. Я вернулся мыслями к Ирине и с удовлетворением ощутил, что единственное чувство, которое она у меня сейчас вызывает, это очень сильная неприязнь. Я почувствовал себя униженным и обманутым. Потом мне пришло в голову, что секвенция, вызвавшая трехсотлетний период безразличия, принесла мне напоследок удивительный подарок. Мало того, что я смог ощутить ее одновременно, как граспер и граспéсса, мне вдобавок полностью открылся рецепт этой секвенции. Я подумал, что, если бы мне удалось прожить триста лет, то после завершения периода всеобщего безразличия, смог бы сделаться обладателем рецептов любой секвенции, при свершении которой присутствовал.
Я почувствовал, что мне холодно, и решил что-нибудь на себя накинуть. Идти за халатом в комнату, где лежало мертвое тело, мне не захотелось. Поэтому я сходил в спальню, где надел джинсы и майку. Раздался звонок. Сначала я подумал, что это звонит телефон, потом сообразил, что звук совсем другой и доносится не из спальни, а из коридора. Я подошел к входной двери и спросил, кто там. Из-за двери раздался знакомый рычащий бас:
– Свои! Это я, открывай, Траутман!
Всё правильно, ведь Петров ошивался где-то по соседству, а не в своем Красноярске, как я предполагал. Я открыл дверь, но никакого Петрова там не оказалось. На пороге стоял незнакомый худой, очень высокий парень примерно моего возраста. Одежда на нем была на пару размеров больше, чем следовало, и висела мешком. Я попытался заглянуть за спину незнакомца, надеясь обнаружить там Петрова, но юноша вдруг прорычал знакомым голосом:
– Старых друзей не узнаешь, Траутман? Так и будешь меня в коридоре держать?
Это действительно был Петров. Помолодевший лет на пятьдесят-шестьдесят, но всё равно очень узнаваемый. Мы уже больше часа сидели вдвоем на кухне, а мне всё не удавалось свести воедино в общую картину разрозненные кусочки мозаики последних событий. Когда, наконец произошедшее со мной за два последних года более-менее прояснилось, я вынужден был признать, что даже не мог предположить, что существуют люди, настолько коварные, как мой старый, а ныне молодой приятель.
Первым делом, войдя на кухню, Петров поинтересовался, есть ли у меня водка. Не дожидаясь ответа, он уверенно подошел к холодильнику и быстро вернулся к столу, неся в одной руке прозрачную бутылку и банку маслин в другой.
– Смотрю, ты здесь здорово ориентируешься, – подозрительно сказал я. – Приходилось уже тут бывать?
Петров тихонько прорычал что-то в ответ, не отрываясь от важного дела – он жевал маслину и разливал водку в две большие рюмки, которые успел принести из бара.






