ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наступило новое тысячелетие, и королю вампиров приходится приспосабливаться к новым социальным и технологическим реалиям. Какие-то новшества представляют серьезную опасность для графа, а какие-то —... Дракула Кристофер Фаулер Вступление Прошу вас пожаловать [2] А нужен ли нам еще один сборник вампирских историй? Именно этим вопросом задался я перед тем, как приступить к подготовке настоящей антологии. Последние несколько лет книжные полки буквально ломятся от литературы про вампиров. Было издано несметное количество романов, сборников и антологий, описывающих всевозможную нежить, и, по правде сказать, большинство из них с успехом позабыты. Однако именно на пороге нового тысячелетия вампиры стали популярны как никогда и вампирская литература выделилась в отдельный поджанр. Как мудро подметил где-то мой коллега Ким Ньюмен, литература о вампирах стала своеобразным звездным часом ужасов. Когда мой издатель и я приступили к обсуждению нового тома для нашей успешной серии 1992 года «Гигантской книги о вампирах» («The Mammoth Book of Vampires»), мы сошлись в том, что не хотим выпускать просто еще один, похожий на другие, сборник рассказов. И вот после долгих раздумий я решил, что было бы интересно посмотреть, удастся ли мне собрать «олитературенную историю» самого знаменитого вампира из всех известных — графа Дракулы. И теперь результат этой работы вы держите в руках. Из всех когда-либо созданных литературой вампиров Дракула продолжает вызывать интерес и век спустя, после того как вышел из-под пера Брэма (Абрахама) Стокера. Родившийся в Дублине, в Ирландии, в 1947 году Стокер был болезненным ребенком, пока в школьном возрасте не открыл для себя книги. Будучи дипломированным адвокатом, он всегда оставался ярым поклонником театра и, когда занимал пост государственного служащего, был представлен величайшему актеру и режиссеру своего времени Генри Ирвингу. Они быстро сдружились,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В 1974 году я разговаривал с красивой цыганкой в долине Куртеа-де-Аргес в Румынии, которая вспоминала, что когда они одевали к похоронам ее умершего отца, то обнаружили, что тело его было мягким. Напуганные соседи забили деревянный кол ему в сердце, не подозревая о том, что трупное окоченение — лишь временное состояние тела.

Помимо этого, многих людей преследовал страх быть погребенными заживо и известно, что писатель Уилки Коллинз строго инструктировал свою семью на предмет мер предосторожности. Другой человек закрепил внутри своего будущего гроба колокольчики для того, чтобы суметь позвать на помощь, если он вдруг проснется и обнаружит себя похороненным.

Впечатление, полученное Брэмом от тревожащих душу рассказов матери, отчетливо передано и в его собственном, таком же не подходящем для неокрепшего сознания сборнике, написанном им для сына Ноэла и других детей — «Под закатом» («Under the Sunset»).

В одной истории повествуется о девочке-сироте, которая предостерегает город о надвигающейся чуме. «Вскоре она увидела вдалеке призрачную, удаляющуюся от края земли Гигантскую Чуму, — вторил он рассказам матери. — Там мы обнаружили утопающие в зелени улицы и пять восьмых населения мертвыми. У нас были весомые причины благодарить Бога, который пощадил нас».

Брэму делали кровопускания. Его болезнь отступила удивительным образом. Ко времени поступления в Тринити-колледж в Дублине он превратился в крепкого рыжебородого атлета. Совершенно неблагоразумно наклеивать какие-либо ярлыки, когда ты не знаешь всей правды, но похоже, что Брэм Стокер страдал раздвоением личности.

С одной стороны, он представал смелым и грубовато-добродушным, способным нырнуть в Темзу ради спасения утопающего, решившего таким образом свести счеты с жизнью. Доставив мокрого бедолагу домой, он не получил ни слова благодарности от несостоявшегося самоубийцы, зато кучу упреков от его сварливой жены. И только Королевское гуманистическое общество наградило его медалью за отвагу. Когда двое хулиганов пытались ограбить его в Эдинбурге, он сбил их с ног и доставил в ближайший полицейский участок.

С другой же стороны, он был необыкновенно чувствительным человеком, защитником Уолта Уитмена, чье творчество осуждалось студентами-спортсменами Тринити-колледжа за «оскорбление нравственности». Брэм страстно увлекался Уитменом; как-то, читая его стихи под деревом, он нацарапал: «С этого часа я стал поклонником Уолта Уитмена» — и написал ему длинное письмо, которое так никогда и не отправил. В нем он выразил симпатию всему тому, за что ратовал американский поэт, исключая только особые отношения между мужчинами. В этом, я полагаю, Брэм видел прежде всего духовное единение, совершенно далекое от любых физических проявлений.