ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

"Пандемониум" - продолжение трилогии об апокалипсисе нашего времени, начатой романом "Делириум", который стал подлинной литературной сенсацией за рубежом и обрел целую армию поклонниц и поклонников... Пандемониум Лорен Оливер Сейчас Алекс и я, мы вместе лежим на одеяле на заднем дворе дома тридцать семь на Брукс-стрит. Деревья кажутся больше и темнее, чем обычно,— листья почти черные и такие густые, что сквозь них не разглядеть небо. — Наверное, это был не самый лучший день для пикника,— говорит Алекс. И только тогда я понимаю, что да, конечно, мы не съели ничего из того, что принесли с собой. У нас в ногах стоит корзина с полусгнившими фруктами, на фруктах кишмя кишат маленькие черные муравьи. — Почему? — спрашиваю я. Мы лежим на спине и смотрим на полог из густой листвы у нас над головами. — Потому что идет снег,— со смехом отвечает Алекс. И снова я понимаю, что он прав — действительно идет снег, вокруг нас кружат крупные снежинки цвета пепла. И еще очень холодно. Дыхание облачками вырывается у меня изо рта. Чтобы не замерзнуть, я прижимаюсь к Алексу. — Дай мне руку,— прошу я, но Алекс не отвечает. Я пытаюсь пристроиться у него под мышкой, но его тело неподатливое, оно словно закоченело. — Алекс, ну, пожалуйста, мне холодно. — «Мне холодно»,— механическим голосом повторяет Алекс. У него синие потрескавшиеся губы, он, не мигая, смотрит на листья. — Посмотри на меня,— прошу я, но Алекс не поворачивает голову, не мигает, вообще не двигается. Внутри меня нарастает паника, истеричный голос все повторяет, что так быть не должно. Тогда я сажусь и кладу ладонь на грудь Алекса. Он холодный как лед. — Алекс,— говорю я, потом уже кричу: — Алекс! — Лина Морган Джонс! Я вздрагиваю и возвращаюсь в реальность. В реальности вокруг меня раздаются приглушенные смешки. На меня злобно смотрит миссис Фиерштейн, преподаватель двенадцатого класса в средней школе для девочек «Куинси Эдвард

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я хочу удостовериться, что имя внесено в списки, хотя и без того знаю, что оно там. Мою маму двенадцать лет продержали в шестом отделении, там в одиночках отбывали пожизненный срок самые опасные участники Сопротивления и политические агитаторы.

Даже не знаю, почему мне это важно. Мама сбежала из «Крипты». Она годами, больше десяти лет, как зверь процарапывала ход в каменной стене своей камеры. И теперь она на свободе. Я вижу ее во сне, она бежит по Дикой местности, день всегда солнечный, лес зеленый и еда в изобилии.

И все равно я должна увидеть ее имя.

Я легко нахожу раздел «Восточное побережье, Мэн — Коннектикут». Список политических заключенных за последние двадцать лет занимает пятьдесят страниц. Имена расположены не по алфавиту, а по датам. Записи вносились от руки, почерк разный, эта книга явно прошла через множество рук. Чтобы разобраться в регистрационных записях, мне приходится подойти ближе к окну. Руки у меня трясутся, и я пристраиваю книгу на уголке стола, который и так завален запрещенными изданиями из прошлых времен, когда людей еще не исцеляли. Но мне они не интересны, я сфокусировала все свое внимание на именах в списке. За каждым из них стоит конкретный человек, чья-то жизнь. Мне становится немного легче, когда я думаю о том, что кому-то из этих людей, возможно, удалось спастись после подрыва «Крипты».

Год ареста мамы вычислить не сложно. Мне сказали, что она умерла, когда мне исполнилось шесть лет. Этот раздел списка занимает пять или шесть страниц — примерно двести имен.

Я веду пальцем вниз по странице и, сама не понимаю почему, страшно волнуюсь. Я знаю, что она в списках. И знаю, что сейчас она на свободе. И все равно я должна увидеть это. Имя, написанное выцветшими чернилами,— кусочек моей мамы. Эта запись когда-то забрала ее жизнь... и мою тоже.

А потом я вижу это. Дыхание застревает у меня в горле. Ее имя написано крупным красивым почерком, как будто тому, кто вел журнал, доставляло удовольствие выводить эти буквы: «Аннабел Джиллес Хэлоуэй. “Крипта”. Шестое отделение, одиночная камера. Уровень восемь. Агитатор».

А рядом с этими данными — номер заключенного. Цифры написаны очень аккуратно и четко: пять, девять, девять, шесть.

Мое зрение сужается до одной короткой строчки в списке, на цифры словно падает яркий луч света, все остальное погружается в темноту.

Пять, девять, девять, шесть. Татуировка, бледно-зеленые цифры на шее женщины, той женщины в маске, которая спасла меня в Убежище.

Мама.

Я по кусочкам восстанавливаю в памяти ее образ, но он как пазл, который никак не складывается в картинку. Ее голос, в нем было отчаяние и что-то еще. Может, мольба? Печаль? То, как она протянула ко мне руку, словно хотела прикоснуться к моему лицу. Как она произносила мое имя. Ее рост.