Все что угодно, только не позорный триумф. Клеопатра умоляла «схоронить ее рядом с любимым, ибо из всех горестей ее жизни тяжелее всего была краткая разлука с ним». В этой трогательной сцене нет и намека на призыв к отмщению: у Плутарха Клеопатра погибает от любви, а не вследствие вражды. Украсив могилу венком и поцеловав надгробие, она с нежной грустью сообщила Антонию, что это последнее возлияние, которое она сможет совершить в его честь.
Вернувшись в свой мавзолей, царица приказала приготовить ей ванну и завтрак. Ближе к вечеру у ее дверей появился крестьянин с корзиной спелых смокв. Стражники изучили содержимое корзины, подивившись сочности и сладости плодов: римлянам такие фрукты были неведомы. Улыбнувшись, крестьянин поделился смоквами со стражниками, после чего был беспрепятственно пропущен внутрь. Через некоторое время Клеопатра запечатала заранее приготовленное письмо и попросила Эпафродита поскорее доставить его Октавиану. Эпафродит взял послание и отправился во дворец, а Клеопатра отпустила всех своих слуг, кроме Ирады и Хармион. Женщины кое-как закрыли двери мавзолея; засовы выломали, когда вынесли сокровища. Служанки одели Клеопатру в роскошные одежды, дали ей знаки царского отличия, водрузили на голову диадему.
Открыв письмо, Октавиан поморщился: опять жалобы и просьбы похоронить ее рядом с Антонием. Перечитав послание, он вдруг понял, что произошло, и пришел в ужас. Сперва диктатор хотел бежать в мавзолей, но потом передумал и отправил доверенных людей. Они помчались к мавзолею, который охраняли ничего не подозревавшие гвардейцы. Вместе они ворвались внутрь, но было уже поздно. По словам Плутарха, «все совершилось очень скоро». Клеопатра лежала на золотом египетском ложе с львиными лапами вместо ног и львиными головами по краям. Облаченная в «лучшие из своих одежд», в руках она держала знаки фараонского достоинства — крюк и плеть. Покойная выглядела совершенно умиротворенной. У ее ног умирала Ирада. Слабевшая на глазах Хармион неловко пыталась поправить диадему в волосах Клеопатры. Кто-то из людей Октавиана в ярости воскликнул: «Прекрасно, Хармион!» Перед тем как упасть бездыханной подле своей госпожи, ей хватило только сил, чтобы дать ответ, которым бы гордилась сама Клеопатра: «Да, поистине прекрасно и достойно преемницы стольких царей».
Никто не мог оспорить эту эпитафию. Шекспир процитировал ее дословно, ибо не смог придумать ничего лучше. «Храбрость обреченных вызывает восхищение даже у их врагов», писал Плутарх. Беспримерное мужество Клеопатры потрясло весь римский лагерь. Непонятно было только, как ей удалось осуществить свой замысел. Октавиан был убежден — или делал вид, что убежден, — что царица прибегла к помощи аспида.






