Пытаясь проанализировать свое состояние, не прибегая к услугам психолога, я спросил у себя: а что же я чувствую на самом деле? И обнаружил, что люблю их обеих! (Не думаю, что психолог позволил бы мне прийти к такому выводу!) С другой стороны, почему мужчина не может и не должен любить одновременно двух или трех женщин? Любить всем сердцем? В конце концов, что вкуснее — персик или груша?
Но размышлять о подобных вещах было уже поздно. Когда-то, давным-давно, я пробовал обговорить тему любвеобильности с Флоренс. Ее реакция была биологической. Она ответила, что хотя я и считаюсь греком по рождению, в моих венах, видимо, немалую толику составляет и турецкая кровь, и поэтому в некоторых областях я рассуждаю не как западный человек. Когда я сказал, что я думаю так же, как большинство западных людей, которых знаю, хотя они, может, и не признаются в этом, она промолчала и укоризненно поджала губы.
Наступил день, когда Гвен предъявила мне ультиматум. Между нами существовала договоренность, что на пляжном отрезке бульвара Сепульведы мы едем с откинутым верхом, оба прекрасно видны, она сидит, прижавшись ко мне, и черт с вами, с зеваками и прохожими. Но на отрезке Беверли-Хилз этого же бульвара я задвигаю верх, и с этого момента она отодвигается к двери, надевает темные очки и, когда мы проезжаем мимо определенных кварталов и определенных домов, втягивает голову в плечи и сползает вниз.
В общем, мы ехали в тот день с пляжа, солнце еле проникало сквозь смог, она сидела как обычно, и ее светлые волосы разлетались от свежего бриза — о, Боже, как я любил ее волосы, такие шелковистые, такие чудные! У греков блондинки в почете. А я — грек. Мои волосы — черные, немного маслянистые, когда-то густые и жесткие, потом все мягче и мягче, когда-то смоляные, потом с прожилками серебра. Сейчас я седой и приближаюсь к патриархальной белизне.
Так вот, остановившись, чтобы поднять верх, я заметил, что она сидит неподвижно. Не шевелясь. Не собирается передвигаться к двери, прятаться от чужих глаз, не собирается, хотя была суббота, и никто из моих знакомых дома не сидел. Черные очки так и остались лежать в сумочке. А вместо отработанной конспиративности она заявила, что сыта договором по горло, прятаться более ни от кого не желает, мы зашли достаточно далеко, и я должен решать.
Итак, перепутье. Ситуация, в общем-то, не новая для меня. Неприятностей «двойного толка» у меня хватало, а что это такое — я объясню позже. Залезая с головой в амурные дела, я успокаивал себя тем, что если надо, то всегда можно остановиться, что суть дела в физической привлекательности моих подруг и ни в чем ином. На этот раз я попал в жесткий цейтнот, а «иное» выросло до размеров масштабных.






