Когда Талейран в 1798 году занял пост министра иностранных дел, Бомарше решил, что сможет использовать его влияние, чтобы нажать на американцев, но бывший отенский епископ, ведший переговоры с Конгрессом по поводу урегулирования американских долгов Казначейству Франции, не очень-то стремился помочь своему товарищу по гамбургской эмиграции; он даже отказался выдать Бомарше паспорт для поездки в Соединенные Штаты, заявив, что того легче легкого облапошить, что все постоянно и делают, и это было недалеко от истины.
«Я улыбнулся, — ответил ему Бомарше, — когда до меня дошла высокая хвала, которую вы мне воздаете, заявляя, будто меня легче легкого облапошить. Быть облапошенным теми, кому оказал когда-то услугу — от венценосцев до пастырей, — значит быть жертвой, а не простофилей. Даже ради сохранения всего того, что отнято у меня неблагодарной низостью, я не согласился бы хоть раз вести себя иначе. Это мое кредо. Личные потери меня не слишком трогают, но урон, наносимый славе и благоденствию отчизны, переворачивает мне душу. Когда мы совершаем ошибку, я по-детски злюсь и, пусть я ни на что не годен и мои услуги никому не нужны, это не мешает мне строить по ночам планы, как исправить глупости, содеянные нами днем…»
Скорее всего Бомарше просто хорохорился. На самом же деле его одолевала ностальгия: прежний режим стал казаться ему совсем не таким плохим, и он начал думать, что напрасно так резко критиковал его когда-то. Он сожалел о роспуске Французской академии, членом которой всегда мечтал стать, страдал из-за потери своего состояния, ему надоела каждодневная борьба за существование. Но больше всего он сожалел о том, что старость вынуждала его отказаться от всех тех удовольствий, что дарила ему жизнь, первыми среди которых были любовь и красота.
Не только его собственная юность превратилась в отдаленное воспоминание: в 1798 году ушла из жизни Жюли — любимая сестра, милая его Бекасс, самый давний и дорогой друг и свидетель счастливых дней молодости. В этой семье, где одинаково обожали и драму, и комедию, смерть сестры, часто помогавшей брату в его творчестве, оказалась обставленной, словно театральное действо.
Весной 1798 года, когда уже начали проклевываться первые цветы, мадемуазель де Бомарше заболела. Эта женщина, всегда такая отважная, такая набожная и такая жизнерадостная, не хотела, чтобы ее оплакивали. До последнего мгновения она оставалась веселой и буквально перед самой смертью нашла в себе силы утешить брата, сочинив шутливые куплеты:
Я продаю себя за грош.
Не стану торговаться;
Я пролаю себя за грош,
Всяк покупатель мне хорош.






