Могу дешевле уступить,
Коль вам захочется купить:
Я продаю себя за грош,
Зачем мне торговаться?
В том же стиле Бомарше тут же сочинил ответ:
Слишком низкая цена,
Ты ошиблась, дорогая,
Слишком низкая цена —
Публика удивлена.
Что ж, начнем аукцион,
Будет скряга огорчен.
Для начала,
Чтоб ты знала,
Десять тысяч мы дадим.
Только это слишком мало.
Десять тысяч мы дадим
И мильон в придачу к ним.
Присутствовавшие при этой сцене друзья подключились к игре, каждый стал добавлять от себя по куплету к этой песенке, но еще до того, как ее успели закончить, Жюли отошла в мир иной. Как истинный писатель, продолжавший, кстати, отстаивать интересы своих собратьев по перу перед властями, Пьер Огюстен тщательно записал слова и музыку этих куплетов и снабдил их следующим комментарием:
«Поистине — это лебединая песня и лучшее доказательство стойкости и прекрасного спокойствия души».
Всего на год пережил он свою горячо любимую сестру, чья нежная забота часто помогала ему в самые трудные моменты и чьего положительного влияния и сочувствия ему будет так не хватать в последние дни его жизни.
Дело в том, что, продолжая сочинять мемуары на самые разные темы: о недопустимости пребывания останков маршала Тюренна среди скелетов животных в Музее естественной истории, о соединении морей и океанов путем рытья каналов, о воздухоплавании на воздушных шарах, о наказании убийц полномочных представителей Франции в Раштадте и т. д. — в апреле 1799 года он опубликовал весьма дерзкое открытое письмо о Вольтере и Иисусе Христе, в котором позволил себе резкую критику христианства и восхваление безбожия. Жюли вряд ли бы позволила распространить подобное произведение брату, когда-то взявшему на себя миссию привести священника к смертному одру принца де Конти и еще совсем недавно просившего новые власти увеличить количество служб в церкви Сен-Поль.
А ведь еще до публикации этого неуместного письма, с восторгом встреченного несколькими общеизвестными безбожниками, но не принятого многими другими людьми, в том числе и Дюпоном де Немуром, Бомарше писал Тевено де Моранду, которого трудно было назвать моралистом:
«Мне не нравится, что в своих философских рассуждениях вы утверждаете, будто единственное будущее, которое нам предначертано судьбой, — это гнить в могиле; но наша плоть, которая будет гнить, это не есть мы; да, плоть, видимо, должна погибнуть, но создатель столь прекрасного произведения сделал бы его недостойным своего могущества, если бы не сохранил от него хотя бы частицу той великой силы, которой он позволил подняться до высот познания.






