Было приказано тщательно обыскивать все караваны, выезжающие из города.
Был с пристрастием допрошен мальчишка, бродивший обычно по той улице, где он и остановил Зульфикара. Выяснив также, что хозяин дома живет и работает в Галаосиё, послали и за ним. Целую неделю шли розыски, но человек со шрамом как в воду канул.
Через несколько дней, прослышав о строительстве медресе, приехал в Бухару Ходжа-табиб, что было весьма кстати. Зодчий просил его заняться здоровьем Бадии.
И Ходжа-табиб стал навещать больную дважды в день… Возмущенный и встревоженный Шах Малик-тархан не счел возможным скрыть от Улугбека происки Хорасана. Он сообщил в Самарканд о том, что Хорасан вновь сует свой нос в дела Мавераннахра и ведет себя враждебно. Похищение дочери зодчего, строящего медресе по личной просьбе Улугбека-мирзы, было не единственным злодеянием хорасанцев. Настораживало и внушало опасение все возраставшее влияние его светлости Ходжи Мухаммада Порсо и улема
[50]
.
Бухарские вельможи и чиновники склонны были прислушиваться не к приказам правителя города, а к словам шейх-уль-ислама.
Мирза Улугбек сразу понял, что здесь не обошлось без козней его младшего брата Ибрагима Султана, хотя тот находился далеко от Бухары.
— Благодарение богу, на сей раз обошлось, спас аллах, — обратился зодчий к Ходже-табибу, сидевшему у постели Бадии. — А ведь она могла стать жертвой распрей двух царевичей. Они дерутся за трон, за власть, плетут свои интриги, а страдает от этого народ.
— Что верно, то верно, — согласился табиб. — Деды и прадеды каршинского бека, который сам родом из Кеша, были воинами. И сам бек на стороне Ибрагима Султана. Они ведь считают, что границы государства можно расширить, а укрепить его не с помощью просвещения и развития наук, а лишь мечом и саблей. Твердят, что вокруг столько земель и богатств, которые можно прибрать к рукам, а Мирза Улугбек, мол, считает в небе звезды. Помните, как меня в тот раз огорошила наглость и несправедливость бека? Как позорно расплатился он за сделанное ему добро! По дороге сюда я заглянул к Чули-бобо, снова полюбовался вашим водоемом. Во всей степи нет ни одного чабана, который не поминал бы вас в своих молитвах.
— А ты запомни, Бухара не Герат, дочь моя, — обратился зодчий к Бадие. — Тут женщине нельзя свободно разгуливать по улицам. Здешние нравы мне давно известны. Сколько раз я тебя предупреждал.
— Я ведь не думала, что есть еще люди, замышляющие против нас зло, — ответила Бадия. — А оказывается, Чалаби жив. А ведь говорили, что умер…
— Ах, не Чалаби, так другие, — досадливо поморщился зодчий. — Конечно, они могли бы просто убить меня. Но этого им мало. Они жаждут моих страданий, моего позора, мечтают обречь меня на медленное умирание.






