— Повторяю, забудьте еретические речи! — побледнев, воскликнул Мухаммад Порсо. — Видно, вас одолевает дьявол!
— Я говорю правду и только правду. — Зодчий бросил хмурый взгляд на Мухаммада Порсо. — Вот вы совершили предательство, вы предали своего государя, вы открыли ворота Бухары врагу. И как вдень Страшного суда вы взглянете в лицо Улугбека?
— Деяния Улугбека противны исламу. Он вероотступник! — крикнул Мухаммад Порсо.
— Деяния Улугбека противны фанатикам и предателям, — ответствовал зодчий, поднимаясь с колен. И, гневно постукивая посохом, пошел через двор Джамемечети.
Поджидавший его у входа Низамеддин взял прадеда за руку и повел домой.
С того дня зодчий не ходил больше в мечеть, теперь он молился дома. Прихожане-фанатики могли напасть на него, избить или даже убить. Но Мухаммад Порсо решил: не стоит, скоро сам подохнет как собака…
Зато приезжие из других городов принимали его за нищего или юродивого. А бывало, что женщины, сидящие у калиток, низко кланялись старику и объясняли детям: «Этот дедушка отец отца твоего папы…»— на что зодчий с улыбкой прикасался к головенкам и плечам малышей.
Не раз, когда он проходил под стенами медресе, целая орава мальчишек, запускавших змей на площади, швыряла в него комья грязи или глины, тоже принимая его за юродивого, бродившего по базарам. Если здесь случался кто-либо из взрослых, мальчишек с руганью разгоняли. Зодчий не сердился на сорванцов, а лишь улыбался и шел дальше.
— Нельзя обижать детей, — говорил он своим заступникам. — Они гонят несчастного старика, зажившегося на этом свете. А ведь они правы, так оно и есть, я осколок своего времени.
Иногда во двор зодчего, где рос старый тутовник, забегали полакомиться ягодами мальчишки. Старик сидел на краешке террасы и, хотя еле различал их, испытывал глубокую волнующую радость, слыша лишь приглушенный щебет.
— Сколько бы ни истребляли, сколько бы ни губили царевичи людей, но истребить мой народ нельзя. Отруби ветви от этого старого дерева, они отрастут вновь и расцветут пышным цветом. И никогда вам не удастся покончить с зодчим.
Устроившись на террасе и прислонившись к колонне, подолгу глядел он на диких горлинок, ворковавших на карнизах. Колонну эту поставили еще в дни его детства, и даже гвоздь в ней был на прежнем месте — тот самый гвоздь, на который он вешал тюбетейку и чалму.
Гвоздь этот, вбили еще тогда, когда родившемуся в племени шахризябских барласов Тимуру было всего три года. А в Междуречье властвовал тогда Кебакхан. Всех их давно уже нет.
Нет и царствовавшего сорок лет Шахруха-мирзы. Нет и Улугбека. Окончили свои дни и Джахангир, и Мираншах, Суюрготмыш и Барак Углон.
Нет больше и оголтело сражавшихся друг с другом братьев Аллаудавлы, Абдуллатифа и Мухаммада Джуки.






