ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман Мирмухсина «Зодчий» обращен к историческому прошлому узбекского народа. Действие происходит в XV веке, в годы расцвета литературы, искусства, зодчества в Средней Азии. Автор вводит нас в обще... Зодчий Мирмухсин Часть первая Глава I Покушение Двадцать третьего дня месяца рабиуссани [1] в Герате было совершено покушение на Шахруха-мирзу, возвращавшегося с пятничного богослужения. Мюрид Фазлуллаха Астрабади, главы хуруфитов, некий Ахмад Лур, заверив стражу, что ему лично надо передать прошение государю, сумел приблизиться к нему и нанес ножевую рану. Ахмада Лура схватили у соборной мечети Джаме и тут же умерщвили [2] . В тот же день весть об этом распространилась по всему Герату. Трое царских гонцов уже мчались в Самарканд к Улугбеку с сообщением о покушении на Шахруха-мирзу и другими тайными вестями. Троих гонцов спешно отрядили в Мешхед и Нишапур и еще троих, одного вслед за другим, — в Балх и Астрабад. Вскоре Хорасан и Мавераннахр узнали о тяжком ранении Шахруха. Все помыслы людские занимал человек, отважившийся поднять меч против великого венценосца царства тимуридов, царства, приводящего в трепет весь мир. Все думали о человеке, заведомо шедшем на гибель. Вот уже несколько лет, как столица царства была перенесена из Самарканда в Герат и все царевичи — сыновья Шахруха — были у него в повиновении. А семь лет назад единомышленник Фазлуллаха поэт Саид Имадиддин Насими был заключен под стражу в городе Халебе и зверски замучен. В городе царила растерянность: значит, хуруфиты вновь подняли голову… Герат раскинулся у подножия Кухисиёха — Черной горы. Устье реки Герируд пролегает у подножия другой горы, Кухисаф — Белой. Сама река тремя верстами ниже города. В северной части Герата, недалеко от Иракских ворот, высится медресе Низамия. Там же расположился знаменитый Кандахарский базар, а за ним — крытые водоемы. Мечеть Джаме — одно из красивейших зданий Герата — возвыша

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ушли из этого мира тимуриды, помышлявшие о господстве над всей вселенной, мечтавшие стать опорой небесного свода, а колонна на покривившейся террасе зодчего все стоит, и стоит прочно. И гвоздь, вбитый еще во времена Кебакхана, служит верно, и на него можно смело повесить и чалму и колпак… Вот и Абусаид-мирза помышляет теперь о троне Самарканда. Но и он умрет. Умрут и палач и лекарь, как говорят в народе. Нет человека, который жил бы вечно, которому было бы даровано бессмертие.

Так зачем же унижать, терзать и оскорблять друг друга? Зачем обманывать и завидовать друг другу в бренном этом мире?

И снова наступила пятница.

Постукивая посохом, зодчий вновь вышел на улицу. По небу Бухары медленно проплывали пухлые белые облака. Сильный юго-западный ветер вздымал столбы пыли.

Осень нынче пришла рано, и люди раньше обычного срока надели бешметы, обули ичиги и кавуши. Уже накрапывал дождь, и прибывшие на базар из дальних кишлаков дехкане, накрыв свои товары в хлебном и фруктовом рядах, прятались под крышу. А если дождь припускал сильно, торговцы и ремесленники, ювелиры и продавцы тюбетеек в крытых торговых рядах, затянув вход в лавки камышовыми циновками, тоже расходились по домам — все равно покупателей будет мало.

Зодчий долго ходил вокруг медресе. Одет он был, как и всегда, в старенькую рубашку, на ногах — кавуши. Он не чувствовал холодного пронизывающего ветра, и ему все время мерещилось, что где-то здесь, рядом, появляется то Ходжа Мухаммад Порсо со своей холеной бородкой и в огромной, точно котел, чалме, то вдруг — Ахмад Чалаби. Зодчий брел к Минораи Калан, ‘останавливался, словно поджидая кого-то, снова шагал по каменным дорожкам.

Учащиеся медресе, обычно заполнявшие весь огромный двор и стоявшие у ворот, не обращали никакого внимания на старика. А медресе, в котором они учились, было создано именно вот этим старцем, этим талантливым зодчим.

Даже уличные собаки — обитатели площади возле медресе — привыкли к нему и продолжали спокойно дремать, когда он проходил мимо.

Небо почернело, снова стал накрапывать дождь. Засверкала молния, и загремел гром. Начался ливень.

Зодчий укрылся под аркой у ворот медресе. Помутневшими слабыми глазами глядел он на мрачные тучи, заволакивающие небо. Прислонившись к кирпичной стене, так и стоял он с посохом в руках, и, казалось, взывал к всевышнему: «Господи, ты забрал моих детей, моих близких, родных и друзей. Ты забрал моих учеников». Он не замечал ни дождя, ни ветра, он обращался к творцу мироздания, чей облик прозревал сейчас на небе.

— Я стар, — говорил он, — мне чужда мирская суета. Всю свою жизнь я провел в труде. Ни на что я не жалуюсь, ничего не прошу. Так возьми же меня, несчастного раба своего, слишком загостился я в этом мире.