ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман Мирмухсина «Зодчий» обращен к историческому прошлому узбекского народа. Действие происходит в XV веке, в годы расцвета литературы, искусства, зодчества в Средней Азии. Автор вводит нас в обще... Зодчий Мирмухсин Часть первая Глава I Покушение Двадцать третьего дня месяца рабиуссани [1] в Герате было совершено покушение на Шахруха-мирзу, возвращавшегося с пятничного богослужения. Мюрид Фазлуллаха Астрабади, главы хуруфитов, некий Ахмад Лур, заверив стражу, что ему лично надо передать прошение государю, сумел приблизиться к нему и нанес ножевую рану. Ахмада Лура схватили у соборной мечети Джаме и тут же умерщвили [2] . В тот же день весть об этом распространилась по всему Герату. Трое царских гонцов уже мчались в Самарканд к Улугбеку с сообщением о покушении на Шахруха-мирзу и другими тайными вестями. Троих гонцов спешно отрядили в Мешхед и Нишапур и еще троих, одного вслед за другим, — в Балх и Астрабад. Вскоре Хорасан и Мавераннахр узнали о тяжком ранении Шахруха. Все помыслы людские занимал человек, отважившийся поднять меч против великого венценосца царства тимуридов, царства, приводящего в трепет весь мир. Все думали о человеке, заведомо шедшем на гибель. Вот уже несколько лет, как столица царства была перенесена из Самарканда в Герат и все царевичи — сыновья Шахруха — были у него в повиновении. А семь лет назад единомышленник Фазлуллаха поэт Саид Имадиддин Насими был заключен под стражу в городе Халебе и зверски замучен. В городе царила растерянность: значит, хуруфиты вновь подняли голову… Герат раскинулся у подножия Кухисиёха — Черной горы. Устье реки Герируд пролегает у подножия другой горы, Кухисаф — Белой. Сама река тремя верстами ниже города. В северной части Герата, недалеко от Иракских ворот, высится медресе Низамия. Там же расположился знаменитый Кандахарский базар, а за ним — крытые водоемы. Мечеть Джаме — одно из красивейших зданий Герата — возвыша

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Боже мой, — продолжал он, — ума не приложу, что такое он мог натворить. Это, конечно же, ошибка, нелепое недоразумение.

Бадия подняла на отца покрасневшие от слез глаза. Она не могла простить себе, что не помогла брату — не протянула ему саблю, а он покорно стоял, не сопротивлялся. Нет, ее брат не трус. Он гордый, он бесстрашный, он смелый, и не так-то легко его запугать. Почему же вдруг он оробел, смирился? Почему покорился им? Или не счел возможным сопротивляться в присутствии отца, матери?

Бадия страдала — ее брат отступил перед стражниками, не защитил себя.

Ее прекрасные, хоть и заплаканные теперь глаза, нежные губы, вся ее тоненькая фигурка в длинном, до пят, платье выражала отчаяние. Улыбка, освещавшая все ее лицо, погасла, исчезла, на нем застыла маска скорби. Она делила горе с родителями и сидела притихшая и печальная среди ночной мглы, кое-где прорезанной редкими звездами.

Где же Худододбек, гарцующий на коне, кичащийся перед нею своей удалью? Если этот благородный джигит знает о том, что увели ее единственного брата, так почему же он безмолвствует?

Бывало, отец, понижая голос, говорил в их тесном домашнем кругу, что «сильные мира сего те же драконы, и к тем и к другим приближаться опасно».

Сейчас даже красавец Байсункур-мирза, который привлекал ее куда больше, чем Худододбек, сын устада Кавама, казался ей настоящим драконом. А Ибрагим-мирза — страшным сказочным Заххаком, на чьих плечах гнездятся змеи.

Цитадель с резиденцией правителя, возвышавшаяся на холме в южной части города, минареты Мусалло в его северной части были сейчас похожи на мрачные черные горы и вселяли ужас в сердце Бадии.

Вздыхающий о ней Худододбек представился ей холодным и расчетливым, а его чувство насквозь фальшивым.

А устад Кавам, якобы считающийся близким другом отца… но ведь между ними — двумя прославленными зодчими — издавна идет тайное соперничество. Масума-бека и прежде не раз намекала на это, но тогда Бадия не придавала значения ее словам. И вот теперь она поняла, что то были не пустые слова, и глубоко задумалась. А ведь по натуре устад Кавам жизнерадостный и дружелюбный человек, ему вовсе не чуждо тщеславие. И честолюбие. Порою он мог не посчитаться с достоинством даже близкого друга. Но своим долголетним беспримерным трудом он заслужил известность и даже славу во всем Хорасане. Имя его гремит в Самарканде и Бухаре, в Мешхеде и Табризе.

Медресе Гаухаршодбегим, созданное по его замыслу, не должно было ни в чем уступить Бибиханым. Так оно и получилось. Эго медресе славилось и в Индии, и в Багдаде.

Конечно, от чужих глаз не укрылось честолюбие зодчего Кавама. Для людей не было тайной, что он мог ради корысти пресмыкаться перед лицами царской фамилии, а ради своей выгоды даже навредить ближнему.