Шаман попятился и, не отрывая взгляда от Кюрелена, направился к выходу, но споткнулся о край ковра и, падая на спину вперед из юрты, попытался удержаться на ногах, ухватившись за входной полог, но все равно свалился на пороге и даже лежа, не отрываясь, смотрел на Кюрелена. Служанки столпились вокруг, у них от изумления вылезли на лоб глаза. Шаман быстро поднялся и поспешно спустился с настила. Женщины расступились, дав шаману проход. Шагая прочь от юрты, шаман слышал за спиной хохот Кюрелена, которому эхом вторила Оэлун. Шаман не переставал посылать им обоим проклятия.
После ухода шамана у Оэлун опять начались схватки. Кюрелен взял ее за руку и заговорил серьезным тоном.
— За два года в Китае я многому там научился, слушал рассуждения их знахарей. Я могу тебе помочь родить ребенка.
Превозмогая охватившую ее боль, Оэлун внимательно взглянула на брата, а потом просто сказала:
— Я тебе верю.
Кюрелен склонился к сестре и поцеловал ее в лоб, затем позвал служанок. Те, что-то бормоча, недовольно вернулись в юрту. Кюрелен приказал, чтобы они дали госпоже большую чашу вина. Одна из служанок налила в серебряную китайскую чашу самого лучшего вина, которое очень любил Есугей. Оэлун послушно осушила чашу, не отводя от брата потемневших глаз, а тот приказал вновь наполнить чашу. Старуха Ясай начала протестовать, но Оэлун выпила и эту чашу… И еще одну и следующую.
Золотистый туман окутал страдающую Оэлун, которой казалось, что она видит свои страдания со стороны, будто страдает не она, а кто-то другой. Стены юрты расширились, она заполнилась людьми с раскрашенными лицами и в ярких одеждах. Кругом были улыбки, смех и звучала сладостная музыка. Оэлун расслабилась, смеялась и болтала всякую ерунду. Она говорила ласковые слова брату, насмехалась над раскрашенными китайскими фигурками, которым ее опьянение придало возможность вести бурную и интересную жизнь. Служанки, сидевшие на корточках у ее ложа, тихо перешептывались и гневно глядели на Кюрелена, они слышали и смех Оэлун, видели ее блестящие глаза и порозовевшие губы.
Подняв горящий светильник из Багдада, Кюрелен присел рядом с сестрой и, направив его свет себе на лицо, начал говорить тихо и монотонно:
— Смотри мне в глаза, Оэлун. Не отводи от меня взгляда. Теперь ты не чувствуешь боли, ты счастлива и тебе хорошо. Ты меня слышишь?
Сестра смотрела в его освещенные светильником глаза, мысли ее путались, она не различала черты его лица, но глаза брата, казалось, светились собственным пламенем. Взгляд его заставлял Оэлун повиноваться, обладая какой-то колдовской властью. Откуда-то издалека она слышала резкие удары барабана и не понимала, что так стучало ее собственное сердце. В жаровню добавили еще кизяков, и свет в юрте стал поярче.






