Пусть обида или женское тело так
увлекут
его, что ему и в голову не придет подумать: "Я разозлился" или "Я
поддаюсь
похоти". И напротив, пусть мысль: "Я становлюсь набожней" или
"...всех
милосердней" так поглотит его, что он не оторвет свой взгляд от себя, не
обратит его к Врагу и ближним.
Что касается его общего отношения к войне, ты не должен
слишком
полагаться на ту ненависть, которую люди так любят обсуждать в
христианской
и антихристианской печати. Когда подопечному очень плохо, конечно, стоит
разогревать его злобные чувства к немецким лидерам: это хорошо. Но
обычно
это всего
лишь мелодраматическая или мифическая ненависть, направленная
против
каких-то воображаемых козлов отпущения. Он никогда в жизни не встречал
этих
людей -- это все образы, скроенные из газетных сведений. Результаты
такой
выдуманной ненависти часто для нас огорчительны, а из всех людей
англичане в
этом
отношении самые прискорбные тряпки. Они как раз из тех
ничтожеств,
которые вопят, что всех пыток мира мало для их врагов, а потом отдают чай
и
сигареты первому же раненому немецкому пилоту, оказавшемуся у их
кухонной
двери.
Как бы ты ни действовал, в душе твоего пациента всегда есть и
доброе, и
злое. Главное направлять его злобу на непосредственных ближних, которых
он
видит ежедневно, а доброту переместить на периферию так, чтобы он думал, что
испытывает ее к тем, кого вообще не знает. Тогда злоба станет
вполне
реальной, а доброта мнимой. Нет смысла разжигать в нем ненависть к
немцам,
если в то же время в нем растет пагубная доброта к матери, к начальнику
на
работе и к соседям по трамваю. Представь себе пациента в
виде
концентрических кругов, из которых центральный -- его воля, следующий
--
разум, а затем -- фантазия. Вряд
ли можно из всех кругов выхолостить все, несущее печать Врага, но
ты
должен подталкивать все добродетели от центра к краю, пока они не
обоснуются
в круге фантазии, а все желательные нам качества -- в круге воли.
Только
дойдя до воли и став привычками, добродетели действительно опасны для
нас.
Я, разумеется, имею в виду не то, что подопечный считает своей волей, когда
он рвет, мечет и обретает решимость, стиснув зубы, а подлинный центр
его--
то, что Враг называет сердцем. Никакие добродетели, окрашенные
фантазией,
одобренные разумом, даже пылко любимые, не уберегут человека от отца
нашего:
он только окажется еще смешнее, когда попадет к нему.
Твой любящий дядя Баламут.
ПИСЬМО СЕДЬМОЕ
Мой дорогой Гнусик!
Меня удивляет твой вопрос. Ты интересуешься, важно ли, чтобы
подопечный
знал (или не знал) о твоем существовании. Что до настоящей фазы борьбы, на
этот счет была инструкция низшего командования. Наша политика и
состоит в
том, чтобы скрываться. Разумеется, так было далеко не всегда. Перед
нами
мучительная дилемма.






